— Ева, мне надо вытащить Коршунова. О тебе я не забываю, поэтому и пришла. Но обстоятельства… Помоги нам, и я сделаю всё, чтобы ты была свободна.

Ева шмыгает носом, отворачивается, чтобы скрыть слезы, копается в шкафу и пихает вещи в рюкзак. Трогает женский костюм, в котором мама ходила на работу. В кармане что-то твердое. Это пропуск на охраняемую территорию. Ева раскрывает корочки и заливается слезами:

— Мамин…

Я забираю пропуск.

— Ева, нельзя быть слабой. Мы сильные! — Показываю ей кнопочный мобильник и прячу его в рюкзак. — Это для тебя, там мой номер. Если что, звони, я сделаю, что смогу. И еще… Постарайся узнать, куда уезжает Могила. А если что-то с Коршуновым, предупреди.

— Мне не позволят говорить с пленником.

— От Чеснока что-то услышишь.

Ева сжимается и прикрывается руками как обнаженная девушка, которую застали врасплох.

— Я боюсь его. Чеснок смотрит на меня, как кот на сметану. У него была девушка цыганка, юная, красивая. Он также смотрел на нее, привел к себе, а на следующий день она была мертвой. Я видела растерзанное тело.

Что я могу сказать в утешение? Как успокоить? «Скоро всё наладится. Еще немного потерпи». Она уже столько натерпелась. Убийства родных, истязания, невозможность побега и страх перед неизвестным.

— Мы это закончим. Вместе. Ты, я, Коршунов. И уедем туда, где не будет боевиков и насильников.

Ева слабо верит обещаниям. Будущее для нее призрачно, она живет настоящим.

— Дай мне пистолет, — просит она.

Я вглядываюсь в решительное лицо девушки и раздумываю. В ней есть внутренний стержень, она не сломлена и готова бороться. Спрашиваю:

— Стрелять умеешь?

— Могила научил.

— Насколько метко?

— В банки попадала.

— А в человека не смогла, — напоминаю я.

— Он не человек, он мерзавец!

Я сжимаю ее плечи, заглядываю в глаза. Вспоминаю свои ощущения от первого знакомства с оружием. Поначалу оружие пугает, а потом придает уверенности. Стадию испуга Ева уже прошла.

Я отдаю свой пистолет с напутствием:

— Оружие не всегда есть под рукой, а руки и ноги у нас имеются.

— Маникюром пугать?

Я показываю короткие ногти и сжимаю кулак:

— Пугать не надо — это потеря времени. Надо действовать!

— Как?

— Запоминай, девочка. Мужики только с виду сильные, у них есть слабые точки. — Я показываю: — Можно ударить кулаком в кадык или пальцем в глаз. Но лучше всего врезать коленом в пах. Со всей дури!

Она понимает, о чем речь, и улыбается. Я продолжаю:

— Если ты в твердой обуви не плох удар носком под колено, но трудно попасть без тренировки. В любом случае, главное решительно бить первой.

— Отбросить сомнения и вмазать!

— Вот именно.

Скрипят ступени веранды, Могила заждался. Я прячусь за дверью и шепчу Еве:

— Иди и улыбайся.

— Ева, ты готова? — звучит голос Могилы.

Ева выбегает на веранду, показывает ему рюкзак и спрашивает:

— Андрей, ты уедешь надолго? Мне страшно с Чесноком.

Ответа я не слышу. Они выходят, запирают дверь и идут к машине. Ева бросает рюкзак на заднее сиденье. Сама садится рядом с садистом и даже улыбается, словно собралась на пикник.

Я выбираюсь из дома прежним путем и возвращаюсь к себе. Вижу крест над куполом собора в центре поселка, слышу колокольный звон и молюсь за Еву: помоги ей, боже!

Молитва не проходит даром. На следующий день Ева звонит мне:

— В лабораторию приехала тетка из Киева. Мама звала ее Доктор Смерть.

Я понимаю, о ком речь.

— Марьяна Сапрун из министерства здравоохранения. Зачем она здесь?

— Американцы в защитных костюмах что-то вынесли из лаборатории. Думаю, это вирус, о котором говорила мама. Две большие сумки загрузили в белый «мицубиси» Лоцмана.

— Кто такой Лоцман?

— Чеснок его так называл. Лысый, горбоносый, с глазами на выкате, ведет себя, как деловой. С Лоцманом уехал Рябина.

— А Могила?

— Инструктирует свою группу. Они тоже получили от американцев два рюкзака.

— Большие?

— Обычные армейские, но плоские, правильной формы.

— Будто в них канистры?

— Точно! Вечером уедут.

— Куда?

— В Донецк, куда же еще. Чеснок пообещал Сапрун вытравить всех колорадов. Она, прямо, похорошела, стерва!

— Как они перейдут границу?

— Доктор Смерть обедала с Чесноком и Могилой. Я их обслуживала. Могила приветствовал кого-то по телефону по-грузински: «гамарджоба». Договорился встретиться вечером в селе Рубежном у ленточки.

— Встретиться с грузинами на границе? — заинтересовалась я.

— Он хвастался, что вместе с грузинами устроил бойню на Майдане.

— Грузинские боевики и Рубежное… — Я еще не понимаю, какая тут связь, но чувствую опасность: — Береги себя, девочка.

— Что Коршуну передать, если к нему попаду? — спрашивает она.

Смелая мысль, но подставлять Еву передачей телефона я больше не в праве.

— Если вдруг получится, скажи, что он мне очень нужен.

Глава 44

Я пересказываю Брагину о том, что узнала от Евы. Он ищет на карте село Рубежное.

— Есть такое село по пути к Донецку. Но не на самой границе. Далее лес с трех сторон. Можно пройти южнее, восточнее или севернее, кто знает.

— В Рубежном будет группа Могилы. А Лоцман? Кто он такой и как будет действовать?

— Ты говоришь, Лоцман деловой. И кличка подходящая. Если это контрабандист, Лоцмана должны знать по обе стороны границы. Звони нашей журналистке, пусть передаст в Москву.

Я связываюсь с Татьяной Коломиец. Таню прежде всего интересует судьба отца.

— Что с папой? Где он?

Мне нечем ее обрадовать:

— Коршунов жив, обошлось. Но он по-прежнему в плену. Я еще не выполнила заказ.

Она молчит и не спрашивает, но я чувствую невысказанные вопросы: почему, что случилось, когда? Я вздыхаю и прерываю молчание:

— Таня, я сделаю всё возможное. Сейчас главное, предотвратить доставку вируса в ДНР. Его уже испытывали на местных.

Журналистку трудно удивить, она хватается за информацию:

— Где испытывали? Хоть какие-то детали.

— «Сечевцы» в курсе. Когда их схватят, допросят. А я знаю следующее…

Я рассказываю о приезде Сапрун, о двух партиях вируса, вынесенных из биолаборатории под ее присмотром, о Лоцмане, Рябине и группе боевиков Могилы, нацеленных на деревню Рубежное.

Татьяна обещает передать сведения в Москву.

— И сообщи о нас. Светлый Демон и Крюк находятся в Манефе, вооружены и готовы