ножками, мелькавшими из-под чёрной прямой юбки, и вздохнул. Ему-то как раз очень не хотелось ничего забывать.

Щербинина и Борисова тем временем гоняли чаи в бытовке вахтёра, располагавшейся под грозной вывеской «Предъяви пропуск!». Сегодня дежурил «нужный человек» – Макар Кузьмич Сурков – один из тех, кого торжественно именовали золотым фондом предприятия, первостроителем Междугорска.

Старик обрадовался, увидев у себя гостей, да ещё явившихся не с пустыми руками: на небольшом столике, покрытом старой потрескавшейся клеёнкой, расположились свёртки с пирожками, бутербродами и карамельками «Гусиные лапки», которые Кузьмич просто обожал.

– Какая честь! Двое из «Борща» да в мою скромную обитель! – рассмеялся старик, приглашая подруг войти. – А чего не в полном составе-то? Где молодуху свою потеряли?

– Молодуха у нас теперь почти что большой начальник, – в тон ему ответила Галина. – Ей там общественной работы навалили выше крыши, приходится самим быть и умными, и красивыми. Или мы тебе не компания, Макар Кузьмич?

– Не язви, Галина, лучше похозяйничай у меня, что ли. А ты чего уселась в уголке? Ручки сложила, глазки в пол, ну прям ни дать ни взять скромница, – это уже шпилька в адрес Борисовой. – Вон там, в шкапчике, чашки стоят и блюдца. Сполосни их да ставь на стол, а я пока чайник организую.

Совместными усилиями они очень быстро накрыли стол и уселись рядышком для задушевной беседы.

– Я так понял, что вы ветеранами нашими интересуетесь, собираете, так сказать, фольклор. – Кузьмич аккуратно подвинул к себе блюдце с полной, до краёв налитой чашкой чая и зашуршал коричневым фантиком карамельки. – Я многих лично знавал, с кем-то работал, есть те, кого уже не вернуть, а есть и ныне здравствующие, с кем нет-нет и на рыбалочку сходим, и водочки выпьем.

– Из объединения спустили нам разнарядку, чтоб в каждой организации музей был, трудовой и боевой славы. Мне много чего интересного уже люди принесли, но хотелось бы и живые воспоминания послушать, может быть, даже пригласить самих ветеранов на открытие экспозиции, чтобы они сами о себе рассказали, – объяснила Галина. – Я пока ничего не нашла по Репину Ивану Порфирьевичу. Отдел кадров свою информацию дал, но там очень всё сухо, официально. Вот и посоветовали к вам обратиться.

– Правильно посоветовали, – важно кивнул старик. – Мы с Иваном, почитай, с одна тысяча девятьсот сорок седьмого года знакомы, без малого сорок лет. Сюда приехали уже не мальцами, жизнь повидали, войну прошли, да не одну. Трудились вместе, а потом уже, когда здоровье его подводить стало, он на пенсию вышел да и переехал с супружницей своей в деревню под Новокузнецк. Так и живут там, век коротают.

– Говорят, интересный он мужик, Иван-то Порфирьевич, – попыталась направить разговор в нужное русло Борисова. Времени у них не очень много.

Сурков даже приосанился от гордости за знакомого.

– Я тебе так скажу, Илена, не пустые это разговоры, и всё в них взаправду. На таких людях вся история и держится…

В неспокойном для Российской империи 1905 году в многодетной семье рабочего-красильщика Порфирия Репина родился седьмой ребёнок, долгожданный сын, которого назвали Иваном. На ткацкой фабрике Жиро в Москве трудилось около четырёх тысяч рабочих, в большинстве своём женщины, по двенадцать часов стоявшие у станков и губившие за гроши своё здоровье, вдыхая пары ядовитых красителей для шёлковых и бархатных тканей. Тех тканей, из которых потом любовницы, жёны и дочери состоятельных людей шили себе наряды по выкройкам Парижских модных домов.

Нищета, царившая в рабочих слободках, повальное пьянство, поножовщина и избиение жён с детьми – такую картину наблюдал вокруг себя подрастающий Ванька. Те, кто не хотел для себя и своих детей такого будущего, со временем стали объединяться в рабочие ячейки, затем в профсоюзы, но изменить они ничего особо не могли. Любое выражение недовольства царившим порядком преследовалось по закону и каралось очень сурово – ссылкой, каторгой, а то и смертной казнью. К таким, неповиновавшимся, присоединился и Порфирий Репин. В результате вся его семья оказалась высланной в Томскую губернию, где сам глава её скончался от чахотки. Ивану в ту пору исполнилось девять лет.

Мать и сестёр, как семью государственного преступника, брали только на самые тяжёлые подённые работы, пацану повезло больше. Его взял к себе в подмастерья местный кузнец и особо приохотил к изготовлению ножей. А вскоре грянула империалистическая война, следом – революция, а потом очередная война – Гражданская. В череде кровавых событий исчезла вся семья Ивана Репина. Возможно, и сам он истлел бы где-нибудь на обочине дороги, если бы не случай.

Решил Иван пробираться из Сибири в тёплые края, к Чёрному морю – туда, где всегда солнце, фрукты и рыба размером с него. Такую поймаешь, зажаришь – и на неделю сыт. Сказано – сделано. Собрался он и пошёл. Где-то ногами, где-то добрые люди подбирали на телегу, а иногда везло спрятаться в товарном вагоне и проехать несколько станций, пока контролёр не погонит прочь.

Как-то вечером попал он под дождь и, как назло, едва ли не в чистом поле, ни спрятаться, ни скрыться. Промок так, что даже внутренности дрожали от холода. И тут, откуда ни возьмись, что-то вроде обоза. Оказалось – бродячий цирк, человек десять. Сами полуголодные, но пацана на дороге не бросили, обогрели, обсушили, хлебом поделились.

– Ты чей будешь-то? – поинтересовался старший, высокий худой парень лет тридцати. У него были красивые руки – сильные, мускулистые, а пальцы длинные и ловкие.

– Да ничей. Родителей схоронил, других родственников не имею, – хмуро проворчал Иван.

– А что ты умеешь делать? – вступила в разговор девчонка примерно его возраста. Тоненькая, как тростинка, синие глаза в пол-лица, зато волосы – настоящая золотая река, рыжие, длинные, чуть ли не до самых пят.

– Да всё могу, – пожал плечами парень, – я никакой работы не боюсь.

– Видно, что руки у тебя не для скуки, а что любишь больше всего, какое ремесло?

– Ножи люблю. Я у кузнеца нашего несколько лет в подмастерьях был, он такие ножи мастерил – загляденье, из всей Томской губернии заказы приходили.

– Ножи? – оживился старший. – А обращаться с ними умеешь? Не хлеб резать, к примеру – вон в то дерево попасть. Не слабо?

– Попробую, – снова пожал плечами Иван.

У парня оказался прекрасный глазомер, а броски были точными и сильными. Он прошёл испытание и с этого дня стал новым членом труппы.

Ежедневные репетиции, редкие выступления, ещё более редкие деньги, но частые переезды, ночёвки под открытым небом – такой стала его жизнь. А вскоре у Ивана уже был собственный номер