звать на помощь. Но я понимаю, что это именно то, чего меньше всего сейчас хочет Варшавский. Раньше я всегда делала только то, что он хотел. И за это все для заканчивалось очень плохо. Теперь он просит меня сделать то, что он хочет. И это для него кончится очень печально.

- Тебе надо перевязать рану, - шепчу, - позволь помочь тебе…

- Это уже не важно, Виктория. Я все равно, умру. Рано или поздно. Какая разница?

Сердце сжало, как шипами. Очень больно.

- Я не хочу, чтобы ты умирал, шепчу.

Меня потряхивает. Потому, что все, что происходит, слишком ужасно. Гораздо страшнее того, через что проходила я все прошлые жизни.

- Так странно, - шепчет Варшавский, - я много раз наблюдал, как ты за меня умираешь. И ни разу не задумался, почему?

Нашел время философствовать!

- Лучше силы побереги, не надо говорить, - прошу его.

- А ты просто любила меня, - шепчет чуть слышно. Лицо такое бледное, и на лбу испарина. Он еле дышит. – Вот как все просто. Просто раньше я не понимал, как можно любить кого-то больше, чем себя. Теперь понимаю…

Он сделал глубокий вдох. Лицо исказила гримаса боли. И с выдохом его тело стало оседать мне на руки, пока не обмякло полностью.

- Филипп! – попыталась его встряхнуть, чтобы он очнулся. – Филипп, пожалуйста!

Но это не помогло. Варшавский больше не дышит. И я не хотела, чтобы он умер вот так.

Стало так больно, как никогда раньше. Даже, когда вспоминала все обиды и подлости, которые причинял мне мужчина. И потом, когда он готов был убить меня. И после, когда он захотел узнать меня получше. Эти воспоминания рут душу на части. Слезы льют из глаз. Мне хочется сделать что-то, что угодно, чтобы он очнулся и смог встать.

- Я не хочу тебя отпускать, - прошептала ему в губы.

Эпилог

Вихрь из темного пепла проскочил мимо и замер на губах. Он ровно три секунды там задержался, обжег немного язык и потом рванул куда-то прочь. Где-то вдалеке мелькнула красная лампочка, и сознание неуклюже к ней обернулось.

- Где я? – подумал Варшавский, не в силах осознать происходящее.

Тело стало свинцовым, он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Дико хотелось пить и еще, почему-то, очень воняло спиртовой настойкой.

- Запахи? – подумал Варшавский. – Не думал, что тут они есть.

А к запаху настойки прибавился другой, неприятный, отдающий медицинской сталью. Хотелось поморщится, а лучше блевануть. Но Варшавский не мог сдвинуться с места. И, даже, мускулы на лице занемели настолько, что он не сумел отодвинуть что-то жесткое и неприятное у себя во рту.

- Есть это ад, то как-то не так его себе представлял, - мелькнуло у него в голове, и тут же погасло.

А следом послышались шорохи, чьи-то невнятные голоса. Мужчина силился разобрать хоть слово, но у него ничего не получалось. Наконец, отчаявшись, он отбросил мысль, что происходящее можно описать логикой. И, как ни странно, это помогло успокоить расшатанные нервы. И, даже, стало будто легче дышать.

- Как я сюда попал? – подумал Варшавский. – И как мне отсюда выбраться?

За свою долгую жизнь мужчина повидал многое, но такое видел впервые. Перед глазами возник экран, где, как в кино, проигрывались последние минуты его жизни. Так, словно он смотрит на все сверху вниз, и ничего не может поделать.

Сначала он ждал, пока экран исчезнет, потом, когда этого не случилось, попытался закрыть глаза. Ничего не вышло. Но где-то вдалеке замигала лампочка. На этот раз зеленого цвета. И добавился противный гудящий звук, от которого по жилам пробегал неприятный разряд.

- Я не хочу тебя отпускать, - снова и снова показывал проклятый экран последние слова Виктории, которые он слышал. Они врезались в мозг, как противная болючая заноза. И Варшавскому бы меньше всего хотелось после всего пережитого смотреть на зареванные глаза любимой женщины вечность.

- Я не хочу тебя отпускать, - опять повторяла, раз за разом, Виктория. Ее голос стал пыткой, он сковывал и пленял, не давая сделать шаг вперед. К свету, который манил и звал.

- И что это за проклятые лампочки? – подумал Варшавский, глядя на то светящиеся точки, которых уже стало три. И все зеленого цвета.

В голове плыло, в животе мутило. Но Варшавский так и не смог пошевелиться и сдвинуться с места. Даже, пальцы словно онемели, и он их не чувствовал.

- Еще разряд, - послышался где-то отдаленный голос.

Почти в ту же секунду по телу мужчины пронесся обжигающий ток. Он больно прошелся по жилам, заставив вздрогнуть каждую клеточку тела.

- Еще раз, - послышался тот же голос, но уже ближе и более внятно.

И опять электрический ток пролетел по венам, и подкинул мужчину вверх, как тряпичную куклу.

- Ну что за дрянь? – подумал Варшавский, у которого забрали экран с любимой женщиной перед глазами. Но, вместо него, долбанули по телу током. В этот раз сильнее и очень больно.

– Вот же твари. Убью! – подумал Варшавский и смог пошевелить пальцем.

И еще один разряд, и еще. Они выводили из себя, дико раздражая и выводя из состояния комфорта.

- Нет, ну сейчас я вам задам! – подумал мужчина, и его веки разомкнулись.

Белая пелена и чистый яркий свет ударил в лицо. Так сильно, что резко захотелось снова закрыться от всех.

- Не спи! – послышался твердый мужской голос. – Тебе нельзя спать!

Голос сказал это так уверенно, что Варшавский решил прислушаться. И, сделав усилие, полностью разлепил веки.

- Живой, - констатировал тот же уверенный мужской голос. – Сестра, внесите запись в протокол.

Варшавский моргал снова и снова. Это было больно и глаза резало от противного яркого света. Да и эти, которых он посчитал ангелами, все сновали вокруг в белых халатах.

- Странно все-таки, - подумал Варшавский, - а этот свет как-то до боли смахивает на больницу. Причем, не самую лучшую, судя по обшарпанному потолку.

К лицу приложили влажный кусок марли, и от резкого запаха нашатыря Варшавскому стало так мерзко, что он чуть не вскочил с места.

- Спокойно, - скомандовал мужчина в белом халате. Его уверенный голос и вывел Варшавского из тумана с противным экраном. – Лежи, парень. Повезло тебе, в рубашке родился.

Дико хотелось пить.