Думаете, он тут же вышел из спальни? Ага, как бы не так! Это ж Варшавский, ему неведомы личные границы другого человека. Особенно тогда, когда этот человек является, по его мнению, его собственностью.

- Могу я переодеться? – спрашиваю, поднимая на него взгляд.

- Конечно! – сказал и уселся в кресло. Для лучшего обзора, надо полагать.

- Может, ты выйдешь?

Как к такой его манере привыкнуть? Ума не приложу.

- Нет, я хочу на тебя смотреть, - заявил нагло этот образец самоуверенности. Еще и жестом показал, что, мол, не затягивай.

В своем репертуаре, короче. И к этому я тоже, мое удивление не имеет предела, привыкла.

Ладно, пусть будет так. Открываю коробку, достаю оттуда платье. Вернее, очередной шедевр, коих в моем шкафу уже скопилось немало. Только в этот раз я держу в руках не просто платье. А очень похожую, выполненную на современный манер, копию того платья, в котором я уже ужинала с ним когда-то давно. Очень давно. Несколько жизней назад.

Странно, что я помню такие детали. Более странно то, что о таких мелочах помнит Варшавский. У меня, даже, руки затряслись от волнения.

- Не нравится? – поинтересовался Варшавский, который, как всегда, наблюдая, считывает мою реакцию.

- Нет, - мой голос осип, на глаза навернулись слезы.

Дурацкая сентиментальность! Что за манера лить слезы из-за таких вот пустяков?

- Тогда примерь, - настаивает Варшавский.

- Ладно.

Достаю платье и, чтобы мужчина не видел мое лицо, отворачиваюсь. Конечно, это не избавит от его взглядов. Но только так мне удается не разреветься от эмоций.

Когда я одевала аналог этого наряда в прошлый раз, мы должны были пожениться. И я чувствовала себя самой счастливой из невест, потому что любила этого мужчину до безумия. Просто, не знала тогда, что он лишь использует меня. Как и всегда делал. До и после того случая. Теперь же само копирование тех прошлых эмоций вызывает во мне бурю, которую невыносимо держать внутри.

Я так сильно его любила… А он скомкал эту любовь и швырнул в унитаз.

Молния на спине никак не хочет застегиваться. Мои дрожащие пальцы только усугубляют ситуацию. Меня трясет от нахлынувших воспоминаний о тех днях, когда я любила. Всякий раз вспоминаю эти мгновения, стоит подумать про Варшавского. Это не поддается контролю, моя память просто возвращает мне фрагменты утраченной мозаики. И это больно.

Не знаю, что думал тогда он, но я ведь любила его по-настоящему. Всеми фибрами души. Так, как только была способна. А теперь он всячески напоминает мне об этом. То фразами, то жестами. То просто тем, что не отпускает меня из дома, в котором каждая мелочь кричит сотней воспоминаний о том, что я хочу и не могу забыть.

Вдруг кожу обожгло прикосновением. Это Варшавский решил помочь мне с замком. И сделать это он решил именно в тот момент, когда я была максимально уязвима.

Вздрогнув, я замерла, ожидая от Варшавского новой уловки, которая добьет мое сопротивление и окончательно сломает мне психику. Затаив дыхание, дрожу, ощущая, как его пальцы скользят по спине, нарочито медленно поднимая бегунок молнии.

Покончив с молнией, он положил руки мне на талию, аккуратно ее сдавил. Носом уткнулся в волосы, его горячее дыхание обожгло, как огнем.

Дыхание сбилось, сердце ускорило бег. Ощущение, словно, стою на краю обрыва. Еще один шаг, и конец. Варшавский не удержит, наоборот, подтолкнет. И ужас в том, что мне этого отчаянно хочется.

Пусть уже сорвется и сделает то, что давно хочет. Пусть сделает хоть что-то! Даже, если будет больно. Все лучше, чем эта заносчивая учтивость, мнимое обещание безопасности. Я уже не уверена, что мне эта принципиальность нужна.

Глава 47

Филипп.

Желать и не иметь – это то еще испытание. Мой личный сорт искушения. Я сам ввязался в эту игру, сам дал обещание. И сам теперь проклинаю себя за это.

Надо было просить, умолять ее о пощаде, каяться перед ней, как перед иконой. Но я же гордый, сука, придурок!

Аромат ее кожи щекочет и манит, запах волос сводит с ума. Все вибрации мира исчезли, как и все запахи и краски. И только на нее, как на последний камертон, настроено сердце. Я чувствую каждый вдох, каждый удар сердца. Так, словно, меня подключили к ней высоковольтными проводами.

И это тоже пытка. Сделка с самим собой, которую я давно проиграл.

Один шаг, один намек, и я буду валяться у ее ног. Но она ничего не требует, и это похуже пыток.

Давай же, милая. Кричи, ругай, пошли меня к черту. Только не это покорное молчание. Не бесконечное согласие в ожидании момента, когда мой прах осыпется у твоих ног.

Я хотел ее покорности, и я ее получил. Хотел, чтобы она была на привязи, и я это получил. Хотел узнать ее, понять самое важное – почему именно она? Эта инкарнация? Что в ней не так?

А оказалось, все так. И кожа, и волосы, и душа ее ранимая, но стойкая. И только я, дурак, не понимал раньше. Все эти годы рядом со мной была моя единственная. Любимая, данная судьбой. А я велел себя, как последний придурок, всякий раз вытирая о нее ноги.

То заклинание – не победа над временем. Это насмешка судьбы, что настойчиво, раз за разом, годами и веками, возвращала мне напоминание о том, где моя душа спрятана. И я, раз за разом, топтал это откровение, подальше запирая тайную догадку в дальний уголок сознания.

Бываю разные встречи. Мимолетные, но яркие. Долгосрочные, но скучные. Бывают такие, как песок, они проносятся сквозь тебя, рассыпаясь между пальцами, не оставив малейшего всплеска воспоминания.

А есть такие, что посланы высшими силами. От них не убежать, не спрятаться, - даже не пытайся. И это не насмешка, а подарок. Благословение свыше, которое нужно благодарно принять и оставить для себя, как самое ценное в жизни. Но нет, я упорно делал вид, что не понимаю всей этой, как мне казалось, чуши.

Долго не понимал, все хорохорился, пыжился и надувал щеки, гордый собственной важностью. Упускал самое важное. А оно всегда было перед носом, настойчиво возвращаясь и намекая. Теперь хоть вешайся, ничего не вернуть.

Я не умею возвращать время вспять. А, если бы умел, не стал бы этого делать. Потому, что так, как было раньше, для меня уже пытка. Это, как если глотнуть