H-3 завис над головой, пока экипаж «Сатори» вытягивает тюки, но оба плота разорвало при ударе о воду. На обоих концах троса ничего нет. «Тамароа» все еще в пяти часах пути, а шторм ретроградно сместился, оказавшись в нескольких сотнях миль от побережья; в следующие двадцать четыре часа он пройдет прямо над «Сатори». Дневная спасательная операция в таких условиях сложна, а ночная — исключена. Если экипаж «Сатори» не снимут в ближайшие часы, велика вероятность, что их вообще не снимут. Поздним утром прибывает второй H-3, и пилот, лейтенант Клоссон, объясняет ситуацию Рэю Леонарду. Леонард передает по радио, что не покинет судно.

Неясно, серьезен ли Леонард или просто пытается сохранить лицо. Так или иначе, Береговая охрана не намерена с этим мириться. Два вертолета, два реактивных самолета «Фалкон», средний сторожевой корабль и сотня моряков и летчиков уже задействованы в спасательной операции; экипаж «Сатори» будет снят сейчас же. «Владелец судна отказывается покинуть борт и заявляет, что ранее проходил через ураганы», — записывает журнал событий Комцентра в 12:24 того дня. ««Тамароа» требует признания рейса заведомо опасным, чтобы владельца/капитана можно было принудительно снять».

«Заведомо опасный рейс» означает, что судно признано неприемлемым риском для своего экипажа или других лиц, и Береговая охрана имеет законное право приказать всем покинуть его. Командир Брудницкий выходит на связь с Первым округом и запрашивает присвоение «Сатори» статуса заведомо опасного, и в 12:47 это требование удовлетворено. «Тамароа» теперь всего в паре миль, в пределах УКВ-диапазона связи с «Сатори», и Брудницкий вызывает Леонарда по радио, сообщая, что у того нет выбора в этом вопросе. Все покидают судно. В 12:57 дня, спустя тринадцать часов после отдачи якоря, «Тамароа» появляется в поле зрения.

Вокруг «Сатори» кружит множество техники. Там и «Фалкон», и H-3, и «Тамароа», и грузовое судно «Gold Bond Conveyor», которое ходит кругами вокруг «Сатори» с первого сигнала «мэйдэй». Техника, однако, не проблема; проблема — время. До темноты осталось всего три часа, и улетающий пилот H-3 считает, что «Сатори» не переживет еще одну ночь. У нее кончится топливо, ее начнет валить с ног на бок, и в конце концов она разломится. Экипаж окажется в море, а пилот вертолета откажется спускать своего спасателя-пловца, так как не сможет быть уверен в возможности забрать его обратно. Задачей «Тамароа» было бы подойти к пловцам вплотную и поднять их на борт, но в такую волну это было бы почти невозможно. Сейчас или никогда.

Единственный способ снять их, решает Брудницкий, — переправить на «Тамароа» на одном из маленьких «Эйвонов». «Эйвоны» — это 21-футовые надувные плоты с жестким корпусом и подвесными моторами; один из них мог бы совершить вылазку к «Сатори», доставить гидрокостюмы, а затем вернуться за тремя членами экипажа. Если бы кто-то оказался в воде, по крайней мере, он был бы защищен и оставался на плаву. Маневр не особо сложный, но никто не делал его в подобных условиях прежде. Никто прежде не видел подобных условий. В 13:23 экипаж «Тамароа» собирается у левых шлюпбалок, трое мужчин поднимаются на борт «Эйвона», и его спускают на воду.

Спасателем-пловцом на вертолете Хесселя является Дэйв Мур, ветеран с трехлетним стажем, еще не участвовавший в крупных спасательных операциях. («Хорошие случаи выпадают нечасто — обычно кто-то опережает, — говорит он. — Если парусник терпит бедствие далеко в море, у нас обычно есть шанс на спасение, но в остальном — одна мелочевка».) Мур симпатичен, по-мальчишечьи: квадратная челюсть, голубые глаза и широкая открытая улыбка. У него плотное, коренастое тело, скорее тюленеподобное, чем атлетичное. Он стал спасателем-пловцом после того, как танкер затонул у берегов Нью-Йорка в середине 1980-х. Над местом катастрофы завис вертолет Береговой охраны, но была зима, и экипаж танкера из-за переохлаждения не смог забраться в подъемную корзину. Они все утонули. Конгресс потребовал принять меры, и Береговая охрана переняла программу спасателей у ВМФ. Муру двадцать пять лет, он родился в год, когда Карен Стимпсон окончила школу.

Мур уже в неопреновом гидрокостюме. Он надевает носки и капюшон, крепит ласты, натягивает на голову маску с трубкой и с трудом натягивает неопреновые перчатки. Пристегнув спасательный жилет, он подает знак бортинженеру Фризману, что готов. Фризман, который стоял у люка, вытянув руку словно шлагбаум, отступает в сторону, позволяя Муру присесть на краю. Это означает, что они на «десяти и десяти» — зависли на десяти футах при скорости десять узлов. Мур, уже отключенный от переговорного устройства, жестами передает Фризману последние поправки, а тот ретранслирует их пилоту. Вот оно; Мур три года готовился к этому моменту. Час назад он стоял в очереди за обедом на базе. А теперь вот-вот прыгнет в пучину.

Хессель удерживает низкое зависание, держа лодку на двух часах. Мур видит экипаж, сбившийся в кучу на палубе, и «Сатори», медленно ныряющий в волны. Фризман сидит рядом с Муром у пульта лебедки, а авиационный техник Эйрс — за вторым пилотом, у радио и поисковой аппаратуры. Оба в летных комбинезонах и шлемах, подключены к внутренней системе связи. Время 14:07. Мур выбирает ложбинку между волнами, глубоко вдыхает и прыгает.

Падение десять футов, он входит ногами, руки по швам. Всплыв, он прочищает трубку, поправляет маску и устремляется к «Сатори». Вода теплая — они в Гольфстриме — а волны такие огромные, что создается ощущение, будто он плывет в гору и под гору, а не через отдельные валы. Иногда ветер срывает гребень, и ему приходится нырять под водопад пены, прежде чем плыть дальше. «Сатори» то появляется, то исчезает за гребнями, а H-3 грохочет сверху, винты взбивают на море «кувшинку» из примятой воды. Фризман тревожно наблюдает в бинокль из люка, пытаясь оценить, насколько сложно будет забрать Мура обратно в вертолет. В конечном счете, как бортинженер, это его решение — выпускать пловца, его работа — обеспечить безопасное возвращение всех на борт. Если у него есть сомнения, Мур не прыгает.

Мур усиленно плывет несколько минут и наконец поднимает взгляд на Фризмана, качая головой. Лодка под двигателем, и догнать ее в таких волнах нет никакой возможности. Фризман спускает корзину, и Мур забирается обратно. И как раз когда его вот-вот поднимут, накрывает волна.

Огромная, с гребнем, футов пятьдесят-шестьдесят. Она обрушивается лавиной на Мура и погребает под собой и его, и подъемную корзину. Фризман отсчитывает до десяти, прежде чем Мур наконец выныривает из пены, все еще внутри корзины. Однако та