class="p1">- Это объясняет, почему вы подчинились, - сказала я. - Не снимает того, что вы делали.

- Знаю. Я рассказываю не для прощения. Иначе совру опять.

- Для чего?

- Сказал, на испытание металла. Кислотой травят образцы. Я выдал. Через месяц попросили налить воду в пустые бутылки, поставить старые этикетки и провести как обычный расход.

- Вы знали, что разбавленный раствор попадет к больным?

- Мне сказали, эти бутылки будут стоять для проверки счетов. Настоящий запас оставался в закрытом ящике.

- Но перед смертью Кирилла настоящего запаса не оказалось.

Он сглотнул.

- Ящик забрали. Фрол Данилович потребовал для лаборатории. Сказал, кислота нужна срочно после аварии Кирилла. Я отдал.

- Лично Фрол?

- Лично.

Герман шагнул к кровати. Евсей сжался.

- Продолжайте, - сказал Герман.

- В день последней перевязки принесли сверток полотна. Печать аптечная, но я не ставил. Мне велели передать его в палату и сказать, что ткань чистая. Я не открывал.

- Кто велел?

- Сначала семью вывезите.

- Вы отнесли неизвестную ткань к послеоперационной ране, - сказала я. - Как аптекарь вы понимали риск.

- Я думал, хотят подменить упаковку в ведомости. Варвара Сергеевна держала собственное кипяченое полотно. Мне сказали, сверток положат в шкаф, а ее обвинят в краже запасов, если она полезет в книги. Не думал, что им перевяжут Кирилла.

- Но сами пришли к его койке.

- Потому что человек в сапогах сказал: Варвара распорядилась заменить нижний слой. Ульяна поверила мне. Я поверил, что ткань чистая.

- Вы почувствовали запах?

- Карболкой пахло. Потом понял, сверху полили настоящим раствором, чтобы перебить другое. Утром я увидел синюю нитку у снятого края. Такими метили ветошь гнойной палаты.

- Тогда поняли?

- Тогда. Кирилла уже лихорадило. Я хотел сменить повязку, но Фрол не пустил. Сказал, Варвара сама виновата, а если открою рот, Бестужев предъявит расписки, сына выгонят из школы, жену оставят с моими долгами.

- И вы молчали восемь месяцев.

- Молчал.

Он не просил понять. Это делало признание тяжелее. Можно было объяснить первый шаг долгом и страхом. Восемь месяцев, новые разбавленные бутылки и зараженная ткань после взрыва объяснением не снимались.

- Ткань после нынешней аварии тоже вы подменили? - спросил Ланцев.

- Поставили в аптечный шкаф через решетку. Я увидел, но не вынул. Думал, если не трону, она останется лежать.

- Однако ее выдали.

- Помощница взяла, когда чистое закончилось. Я был в другом корпусе.

- Вы знали, что она может взять.

- Знал.

Евсей заплакал без звука. Слезы текли к ушам, он не вытирал.

Родион открыл дверь и посмотрел на меня. Я проверила пульс аптекаря. Участился, но оставался ровным.

- Еще пять минут, - разрешил Родион. - Потом конец.

Ланцев спросил:

- Кто был в инженерных сапогах у Кирилла?

- Вывезите Антонину. Сегодня. Не в городской дом, не к Корженевским. На поезд до Казани, к сыну. Дайте человека до губернии, дальше она доберется.

- А вы? - спросил Герман.

- Меня тоже. Я дам показания губернскому прокурору. Здесь не доживу.

- Вы останетесь обвиняемым в подмене лекарств и соучастии. Я не обещаю свободу.

- Не прошу свободу. Прошу не отдавать Фролу.

- Имя, - сказал Ланцев.

Евсей посмотрел на Германа.

- Фрол Данилович. Он стоял за ширмой. Он принес сверток, он забрал настоящий раствор. А утром велел переписать расход на Варвару.

Карандаш Ланцева заскрипел по бумаге. Герман закрыл глаза и тут же открыл.

- Подпишите.

- Рука дрожит.

- Поставьте знак при свидетелях. Полную подпись дадите, когда сможете.

Евсей вывел первые буквы фамилии. Родион прекратил разговор и заставил всех выйти.

Антонину Малинину привезли через час. Невысокая женщина с тяжелой косой вошла в лечебницу с одним узлом и начала ругать мужа прежде, чем увидела его.

- Хоть бы записку оставил, когда на станцию побежал. Я по всему городу...

Она заметила городового и замолчала.

- Тоня, - сказал Евсей, - едешь к Мише.

- А ты?

- Со мной следствие.

- Значит, вместе.

- Вместе опаснее.

Антонина повернулась к Герману.

- Что он сделал?

- Дал показания по смерти Кирилла. Остальное скажет сам.

- Вы его посадите?

- Решит суд. До губернии он поедет под охраной.

- Тогда и я под охраной. Мне одной безопаснее не станет.

Она не плакала и не просила снисхождения. Добавила в узел мужскую рубаху, лекарства и теплые носки. Евсей смотрел на нее так, будто каждое движение увеличивало вину.

Герман организовал два экипажа. В первом должны были ехать Евсей, Антонина, я и городовой. Во втором Ланцев, Герман и еще двое охранников. На станции их ждал отдельный купе-вагон до губернии; билет выписали на другие имена. О времени знали только люди в комнате.

- Почему едете вы? - спросил Герман, когда я надела пальто.

- Евсей еще слаб после газа. До станции врач нужен.

- Родион мог.

- Родион остается с изолятором.

- Я не спорю. Уточняю.

После поцелуя он говорил со мной подчеркнуто ровно. Я отвечала так же.

- Шина как? - спросила я.

- Не давит.

- Пальцы?

- Двигаются.

- Значит, можете ехать.

- Благодарю за разрешение.

Экипажи выехали после сумерек. Снег смягчал стук колес. Мы выбрали не прямую станционную дорогу, а путь через мастерские и старый грузовой двор. Городовой держал карабин между коленями. Антонина сидела напротив мужа, не выпуская его руку.

- На станции не отходите друг от друга, - сказала я.

- Я двадцать шесть лет от него не отходила, - ответила она. - А он все равно умудрился.

Евсей опустил глаза.

- Потом, - сказала жена. - Доедем, тогда буду кричать.

У старого грузового двора дорогу перегородила телега с бревнами. Возчик махал фонарем и ругался на сломанную ось. Наш кучер остановил лошадей.

Второй экипаж шел позади, но поворот скрыл его из виду. Городовой открыл дверцу.

- Сидите. Проверю проход.

- Не выходите один, - сказала я.

Он уже спрыгнул. Возчик подбежал и закричал, что лошадь легла под оглоблей. Городовой повернул голову.

С другой стороны экипажа дернулась дверца.

Человек в железнодорожной шинели просунул руку внутрь. Я увидела короткое лезвие и успела толкнуть Антонину вниз. Евсей вскрикнул.

Нападавший рванул нож обратно. Городовой схватил его за плечо, но возчик ударил охранника фонарем. Стекло разбилось. Лошади шарахнулись, экипаж накренился.

Герман и Ланцев бежали от поворота.