Чтобы вы не приняли один поцелуй за возвращенное доверие. Между нами остается смерть Кирилла, ваше обвинение, чужой брак и мое имя, которое вы услышали случайно.

- Я назначил вас главным врачом не за поцелуй.

- Знаю.

- Не отниму должность за отказ.

- Я этого не предполагала.

- Предполагали. Иначе не говорили бы так, будто обозначаете условия договора.

Он был прав. Я защищалась до удара, которого не последовало. Привычка прежней Варвары или моя собственная, выращенная годами полезности, сейчас различить было невозможно.

- Тогда скажу проще, - произнесла я. - Не продолжайте. Пока нет.

Герман кивнул. На лице ничего не изменилось, только пальцы левой руки сжались.

- Хорошо.

- Вы сердитесь.

- Да.

- И все?

- Вы просили не продолжать. Я не стану превращать отказ в долгий разговор, чтобы вы начали утешать меня.

Он взял фонарь и пошел к печному мастеру. Не хлопнул несуществующей дверью, не потребовал благодарности за сдержанность. Вернулся к заслонке и счетам, оставив мне мой ответ вместе с неприятной ясностью: причинить боль можно и правильной границей.

Утро заняло нас переселением обратно в школьный флигель. Временную трубу проверили, заслонку заменили, комнаты прогрели. Самых тяжелых пока оставили в административном корпусе, чтобы не повторять перевозку ради порядка. Остальные вернулись группами.

Герман работал на дворе, избегая оставаться со мной наедине. Когда требовалось решение о воде или охране, спрашивал точно, записывал и уходил. Это было легче, чем обида, и заметнее любого упрека.

Родион заметил к обеду.

- Вы с Корженевским поссорились возле печи? - спросил он, осматривая Карпа.

- Почему возле печи?

- Там все сегодня ссорятся. Мастер обещает уйти, если Герман Алексеевич еще раз проверит тягу бумагой.

- Не возле печи.

- Значит, личное.

- Вы независимый врач или независимый любопытный?

- Врач. Поэтому вижу, что вы три раза переписали одно назначение и забыли поесть.

Карп приоткрыл глаза.

- Я могу не слушать?

- Можете спать, - сказал Родион.

- Под такой разговор не уснешь.

Мы закончили осмотр и вышли в чистый коридор. Родион подал мне кусок хлеба с сыром, завернутый в бумагу.

- Ульяна велела проследить.

- Она могла дать сама.

- Мне нравится рисковать.

Я откусила, чтобы он отстал. Не отстал.

- Вы свободны? - спросил Родион.

- По закону замужем. Под следствием. Живу на территории мужа. Какой ответ вам нужен?

- Не юридический. Если вам предложат уехать, вы выбираете между двумя местами или между Германом и чувством вины?

- Вы уже предлагаете?

- Нет. И спасать вас от мужа тоже не собираюсь. Вы не пациентка, а он не болезнь.

- Очень любезно.

- Я спрашиваю, потому что человек может отказаться от одного мужчины и все равно остаться занят им целиком. Тогда второй получает не свободу, а место для ожидания.

- Вы говорите о себе?

- В том числе. Мне сорок лет, я способен признать интерес без обещаний вечной преданности у котла с бельем.

Я посмотрела на него. Родион не улыбался и не требовал ответа. Он назвал собственное желание так же, как называл риск операции: без торговли и красивой упаковки.

- Внутренне я не свободна, - сказала я. - Но и возвращаться в прежний брак не готова.

- Достаточно честно.

- И что теперь?

- Теперь вы доедаете хлеб, я иду к Дуняше, а Корженевский сам справляется со своей ревностью. Мы все взрослые.

- Иногда вы звучите невыносимо разумно.

- Это проходит после суток без сна.

Дуняша пошла на поправку. Жар снижался медленно, сознание прояснилось, она могла пить без уговоров. У других детей состояние тоже стабилизировалось. Мы не снимали карантин: при тифе спокойный день не давал права открывать двери.

Пелагея показала дочери яблоко, обещанное в тяжелую ночь. Дуняша потребовала кусочек немедленно.

- Пока печеное и без кожуры, - сказала я.

- Это уже не яблоко, - возмутилась девочка.

- Тогда подождете.

- Мама, она нарочно.

- Конечно, нарочно. Ночами не спала, чтобы теперь над яблоком издеваться, - ответила Пелагея.

Дуняша сердито отвернулась. Через минуту спросила, сколько печь. Обычное нетерпение возвращалось раньше сил, и это радовало больше благодарности.

Новый больной появился там, где его не ждали.

Дом часовщика Селиванова стоял за рекой, отдельно от казарм. Семья пользовалась собственным колодцем, не ходила в заводскую баню и редко ела в столовой. Его семнадцатилетний сын Левонтий слег с жаром и болью в животе. Родион осмотрел юношу на дому и прислал за мной.

- Если это тот же тиф, третий бак не объясняет, - сказал он.

Левонтий лежал у печи, отвечал вяло. Болезнь началась с головной боли и слабости больше недели назад. Теперь температура держалась высокой, язык был сухим, на коже живота появились несколько бледных пятен.

- Воду из дома пил? - спросила я.

- Только нашу, - ответила мать. - Мы на заводскую даже белье не берем.

- В столовой ел?

- Нет. Я готовлю.

- В казармах бывал?

- Носил часы заказчикам, но в комнаты не заходил.

Обычная передача через грязные руки оставалась возможной, но нам нужна была общая связь. Данила принес температурный лист и свой список питания.

- Хлеб, - сказал он.

- Что хлеб? - спросил Родион.

- Селивановы получали бесплатный хлеб со склада железной дороги. Как и семьи в казармах после остановки цехов.

- Его ели все, - возразила мать. - Заболел один Левонтий.

- Так бывает при общем источнике, - сказала я. - Заболевают не все и не в один день.

Данила развернул большой лист. Он отметил семьи заболевших и поставки. Каждая получила хотя бы одну партию бесплатного хлеба со складов Бестужева. В первых казармах хлеб не казался важным, потому что общими были также вода и столовая. Отдельный дом оставлял хлеб единственной найденной связью.

Мы забрали оставшуюся буханку, муку с пекарни и мешок, в котором ее доставили. Олимпиада закрыла выдачу до проверки, вызвав новый спор у столовой.

- Хлеб печется при жаре, - сказал Родион в лечебнице. - Если заразили муку до печи, огонь должен был уничтожить большую часть заразы.

- Могли трогать готовые буханки грязными руками.

- Тогда заболели бы люди из разных партий без связи с баками.

- Или хлеб только повод попасть во двор.

Пекарь показал книги. Мука приходила из двух мельниц, партии смешивались. Больные получали хлеб, выпеченный в разные дни. Ни плесени, ни примеси