дом на этой улице отвечает за выполнение различных частей этой задачи. Этот дом отвечает за сбор и сортировку надежд.

Кейшин удивленно приподнял бровь.

– Надежд?

– Даже в таком мире, как наш, где вся наша жизнь распланирована, нам по-прежнему нужно надеяться или хотя бы иметь иллюзию надежды. В наши дни рождения нам разрешается послать наши надежды в эту деревню. Мы записываем их за несколько недель до дня рождения и отправляем сюда. А долг деревни – отправить их на небо, – пояснила Хана. – Именно они находятся в этих корзинах. Надежды. Каждое семейство на этой улице отвечает за их сбор и сортировку.

Хана улыбнулась, наблюдая за разгрузкой.

– Очевидно, что не все надежды одинаковы. Некоторые требуют больше работы, чем другие. Наиболее сложная задача у домов, отвечающих за подготовку людских надежд на любовь.

В доме на следующей улице Кейшина и Хану встретили так сердечно, словно они были давними друзьями семьи. Сузуки Фумико, ссутулившаяся пожилая женщина, имевшая явные трудности со зрением, но болтавшая безостановочно, привела их в комнату, где небольшая группа людей, сидя вокруг стола, расписывала тонкие листы бумаги.

– В нашу деревеньку нечасто заглядывают посетители, – сказала Фумико, прищурившись и взглянув на Кейшина. – Я всегда рада видеть лица тех, кто отправляет сюда свои надежды.

– Спасибо, Сузуки-сан, что позволили нам увидеть вашу работу, – ответила Хана.

– Там теперь рисуют мои дети. Мои глаза отказались от меня раньше, чем это сделали мои мысли и руки. Но как же красиво я раньше рисовала. Все говорили, что мои рисунки были самыми красивыми в деревне. Даже лучше, чем у моей сестры. Я специализировалась на лицах.

Она перевела дух и продолжила:

– Губы. Глаза. Носы. Я выписывала их с особой тщательностью. Ах, прошу прощения, – сказала она, тихо усмехнувшись. – Вот я и опять разошлась. Старческий порок – трещать без умолку, пользуясь воспитанностью людей, которые из вежливости не могут попросить болтунью заткнуться.

Кейшин улыбнулся, находя ее болтовню успокаивающей: она позволяла ему думать не только о том, что их преследуют Шиикуин. Благодаря этой болтовне этот день с Ханой стал похож на тот, в котором они были бы просто парой туристов, и им не о чем было бы думать кроме того, где пообедать и какие купить сувениры. В каком-то смысле это напоминало свидание – их второе, если первым считать воображаемое свидание под звуки его песни. У него даже были те крошечные пузырьки, что шипят и лопаются в животе, когда вы стоите так близко, что запросто можете коснуться рук друг друга.

– Мы с радостью выслушаем все, что вы пожелаете нам рассказать.

– Ты мне нравишься. – Лицо Фумико озарилось сияющей улыбкой. – Ты напоминаешь мне моего отца. Он переставал что-то делать, даже важную работу, чтобы послушать мои истории о найденных мной насекомых или о красивом камушке. Он заставлял меня чувствовать, что в мире нет ничего интереснее моих историй. Его лицо и другие старые сокровища я храню здесь. – Она постучала себя по виску согнутым пальцем. – Только в памяти я теперь могу видеть ясно, однако у меня нет никаких причин жаловаться. Моя семья получила привилегию рисовать каждую надежду на любовь, когда-либо рожденную в нашем мире. Говорят, самые живописные надежды – о детях, самые яркие – о здоровье, самые красивые – о счастье, а самые трудные – о любви. Это верно. Сложнее всего запечатлеть в красках все оттенки любви. Но мы стараемся рисовать как можно лучше, и у меня скопилось так много воспоминаний обо всех нарисованных мной за жизнь надеждах, что ими можно заполнить огромный музей. Мне больше ничего не нужно видеть воочию. Я доверила своим детям выполнять обязанности нашей семьи, – она показала на самую дальнюю сторону стола, – там трудится Микио, мой старший сын, он стал талантливым художником.

Худощавый мужчина с поредевшей шевелюрой поднял взгляд от шестиугольного листка тонкой бумаги и вежливой улыбкой поприветствовал Кейшина и Хану. Он вернулся к своей работе, выписывая черной тушью сложный рисунок. Он не закончил еще и половины рисунка, но Кейшин уже разглядел черты поразительного лица.

– А там трудится Эмико. – Фумико кивнула в сторону женщины с лицом, напомнившим Кейшину персик. – Она оживляет рисунки Микио.

Эмико, сидя за своим углом стола, подняла глаза и смущенно кивнула. Окунув кисть в глиняный горшочек, она избавилась от лишней краски, коснувшись края горшочка, и покрыла женское лицо тонким слоем румянца. Кейшин стоял достаточно близко, чтобы практически почувствовать тепло, излучаемое румяной щекой.

– Вы останетесь посмотреть на звезды? – спросила Фумико. – Будет замечательное зрелище. Я прожила в этой деревне всю свою жизнь, и все же каждую ночь я чувствую себя так, словно вижу это впервые.

– Мы пока не знаем, какие у нас будут планы, – сказала Хана, – но спасибо за то, что поделились с нами вашей работой. Она прекрасна.

– Любая надежда заслуживает того, чтобы засверкать в небесах. – Фумико улыбнулась, отчего лучики вокруг ее глаз стали глубже. Она погладила руку Ханы. – Пусть даже на одну ночь.

Когда они покинули дом Фумико, между бровями Кейшина залегла вопросительная морщинка.

– Неужели нарисованным ими картинам суждено стать звездами?

– Да, суждено. Но они еще не закончены. Когда они просохнут, их отправят в те дома, – Хана указала на проходившую поперек улицу, – семьи, живущие там, отвечают за крепление раскрашенных васи к бамбуковой рамке. Дома напротив отвечают за то, чтобы привязать веревки и согнуть бамбук так, чтобы конструкция была надежной…

– Так они изготавливают воздушных змеев? – Прищурив глаза, Кейшин представил себе сборку.

– По одному змею для каждой надежды, посланной в деревню. Сегодня ночью они будут парить в небесах подобно звездам. Здесь единственное место, где Шиикуин запрещено бывать – здесь мы можем притвориться, что свободны.

– Так вот почему Харуто назначил нам встречу здесь! – воскликнул Кейшин. – Потому что сюда Шиикуин не могут последовать за нами.

– И еще потому, что в этой деревне живет человек, которому он доверяет больше всех в этом мире.

– Кто же это?

За спиной Ханы появилась высокая женщина с белокурыми волосами, обрамляющими лицо, очень похожее на лицо Харуто.

– Его мать.

– Масуда-сан. – Хана развернулась и поклонилась ей.

– Хана, – без улыбки произнесла Масуда Масако.

– Харуто здесь?

Масако подняла руку, велев ей замолчать. Хана кивнула, оглянувшись вокруг и проверяя, не мог ли их кто-то услышать, а Масако, прищурив глаза, глянула на Кейшина.

– Чужак, – прошипела она себе под нос.

Масако произнесла это слово так резко, что оно, казалось, прорезало воздух и впилось в левую щеку Кейшина. Кейшин поморщился от боли. Слишком часто его