предшествовавшие кризису, во всем мире считалась примером впечатляющего экономического успеха и сама начала считать себя полноправным членом богатого мира. МВФ предложил пакет финансовой помощи в размере 58 млрд долларов – крупнейший в истории. Заем спас страну от немедленной экономической катастрофы, но не без серьезных психологических травм. Чтобы собрать средства для погашения долга, правительство обратилось к обычным корейцам с призывом добровольно пожертвовать свои сбережения, и те откликнулись с таким патриотизмом, который редко можно увидеть где-либо в мире в мирное время. Почти 3,5 млн человек, или четверть населения страны, выстроились в очередь у пунктов сбора, чтобы сдать домашнее золото: кольца, ожерелья и всевозможные украшения[176]. Ли Чон Бом, звезда бейсбола, сдал все трофеи и медали, которые он завоевал за свою карьеру. За два месяца было собрано 226 тонн золота стоимостью более 2,2 млрд долларов, которое было расплавлено и отправлено в МВФ.

Причины кризиса были сложными, но многие согласны с тем, что он был частично вызван снижением конкурентоспособности корейской промышленности, которая десятилетиями расширялась за счет стабильного притока дешевых кредитов, гарантированных тесными связями с правительством, предпочитавшим удобные отношения прагматичной оценке кредитоспособности и рисков[177]. Чеболи, считая себя слишком крупными, чтобы обанкротиться, и уверенные, что государство всегда придет на помощь, набрали опасные объемы долгов, большая часть которых была номинирована в долларах и выдана иностранными кредиторами. После обвала национальной валюты многие компании, развивавшиеся за счет заемных средств, оказались не в состоянии выполнять свои финансовые обязательства и разорились. Среди них оказался Daewoo, второй по величине чеболь страны, чье банкротство с дырой в бюджете в 50 млрд долларов стало крупнейшим в мировой истории до краха Enron в 2001 году. Корея в конечном итоге полностью расплатилась со своими международными кредиторами на три года раньше графика и возобновила свой головокружительный взлет. Но для этого потребовалось пережить много боли и принести коллективные жертвы[178]. Страна вышла из кризиса, но при этом вынесла несколько тяжелых уроков, главным из которых была необходимость пересмотреть отношения с чеболями: бизнес-группы, которые до сих пор считались бесспорными чемпионами экономики, отныне все чаще будут восприниматься как ее главные антигерои[179].

6

Чеболей обвиняли не только в том, что они причастны к Азиатскому финансовому кризису, но и в том, что эти монополии препятствовали выходу на ведущие позиции нового поколения компаний, которые могли бы поставить экономику на более диверсифицированную и стабильную основу. «В старой экономике вы должны были быть поставщиком Samsung или работать на Samsung – это было очень важно, – рассказал мне Джимми Ким, соучредитель сеульского стартап-инкубатора SparkLabs. – Вы первый поставщик, второй поставщик, третий поставщик – вы в этой экосистеме, так вы выживаете»[180]. Азиатский финансовый кризис спровоцировал серьезное переосмысление принципов организации экономики и привел к волне изменений в сложившемся политическом порядке страны. Национальные выборы, прошедшие вскоре после кризиса в 1997 году, ознаменовали первый случай в постколониальной истории Кореи, когда кандидат от оппозиции выиграл президентские выборы с мирным переходом власти от правящей партии к оппозиции. В своей инаугурационной речи новый президент Ким Дэ Чжун прямо указал на власть конгломератов, отметив, что кризис «не произошел бы, если бы политические, экономические и финансовые лидеры этой страны не были запятнаны сговором между политикой и бизнесом»[181]. Его ответ на кризис был конкретным и прогрессивным для того времени: государственная поддержка нового поколения венчурных компаний. «Компании с венчурной поддержкой – это цветок нового века», – отметил он в своей инаугурационной речи, добавив, что «мы решительно будем проводить политику, направленную на то, чтобы сделать нашу страну сильной в передовых технологиях».

Время этого сдвига в экономических приоритетах было благоприятным, так как совпало с расцветом интернета и появлением крупных платформ[182]. Правительство разглядело шанс для построения новой цифровой экономики, независимой от контроля чеболей. Оно выделило средства для новых компаний, и в течение трех лет до трети венчурного финансирования поступало напрямую из государственных источников. Кроме того, правительство предлагало новым стартапам займы по ставкам ниже рыночных и смягчило требования для листинга на Kosdaq, корейском аналоге Nasdaq, что облегчило новым компаниям привлечение капитала с публичных рынков. Одновременно были введены ограничения для чеболей, препятствующие их чрезмерному проникновению в новые секторы, – они могли инвестировать в новые предприятия, но владеть не более чем 30 % бизнеса, и то при условии, что они не являлись крупнейшим акционером.

Росту новых компаний после Азиатского финансового кризиса также способствовал невиданный ранее массовый уход талантливых сотрудников из старых конгломератов. До кризиса между чеболями и их сотрудниками существовал неформальный общественный договор о пожизненном трудоустройстве. Однако в условиях беспрецедентного финансового давления на конгломераты это соглашение перестало действовать: тысячи сотрудников были уволены, а многие ушли по собственному желанию – ситуация, ранее невообразимая для Кореи. Эта миграция талантов оказалась благотворной для корейской экономики, поскольку некоторые из них стали источником для нового поколения корейского предпринимательства. Ким Бом Су и Ли Хэ Джин, подружившиеся во время работы в Samsung, оба ушли, чтобы развивать собственный интернет-бизнес, который они в конечном итоге объединили, создав крупнейший интернет-портал Кореи. Однако их отношения переросли в соперничество, и они разошлись, став конкурентами. Ли Хэ Джин возглавил Naver – поисковую систему, ставшую корейским аналогом Google, а Ким Бом Су – Kakao, который начинался как сервис обмена сообщениями, своего рода корейский WhatsApp, а позже эволюционировал в универсальное приложение. Стоимость обеих компаний выросла до десятков миллиардов долларов, и к 2021 году они вошли в пятерку самых дорогих компаний на фондовом рынке. Их основатели стали миллиардерами, добившимися всего самостоятельно, что до тех пор было редким явлением в Корее, где доминировали чеболи.

Поначалу Kakao и Naver рассматривались как предвестники новой эры для корейского бизнеса. Правительственная политика принесла плоды: победители новой цифровой экономики отличались от лидеров старой промышленной экономики, и казалось, что железная хватка чеболей над промышленностью наконец была ослаблена. История Kakao и его основателя Ким Бом Су особенно сильно отзывалась в обществе, поскольку он происходил из среды, которая совершенно не вписывалась в традиции старой деловой элиты[183]. Ким родился в небогатой семье: его отец работал на фабрике по производству ручек, а мать была горничной в отеле. Он вырос в одном из самых неблагополучных районов Сеула, где жил в однокомнатной квартире с восемью родственниками. Он стал первым в своей семье, кто поступил в университет – его приняли в Сеульский национальный университет, корейский аналог Гарварда, где он оплачивал обучение, подрабатывая репетитором. После получения диплома инженера он устроился в Samsung – самое престижное место работы для выпускника университета в Корее того времени. Впоследствии он стал предпринимателем и переехал в США, где в 2007 году познакомился с первым iPhone и сразу разглядел его коммерческий потенциал. Вскоре он вернулся