Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Он держал мою руку в своей, но я подозревала, что Ридгар, вообще, не осознает мое присутствие. Холодные и жесткие, как клещи, пальцы дробили мне кости, причиняя тупую, ноющую боль. Но я терпела. Я не издала ни звука, не попыталась высвободиться. Если эта боль — единственная нить, удерживающая его от безумия, я готова терпеть ее вечность.
Тишина давила на уши тяжелее могильной плиты.
Мы ехали домой.
Домой? Какое смешное слово. Мы возвращались в логово зверя, везя с собой доказательство его преступления.
Я смотрела на сверток. Мариса. Девушка, которую убили дважды: сначала физически, размозжив череп, а потом морально, уничтожив память о ней гнусной ложью.
Двадцать лет она лежала в темноте, рядом с проклятым золотом, пока мужчина, которого она любила, проклинал ее имя.
Меня захлестнула волна удушающей ярости. Не за себя. За нее. За него. За то, как цинично, как буднично сломали две жизни. Ради чего? Чистоты крови? Гордыни?
— Мы подъезжаем, — хрипло произнес Ридгар.
Колеса загрохотали по брусчатке внутреннего двора. Тени замковых стен накрыли нас, отрезая от остального мира. Я почувствовала, как внутри все сжимается в тугой узел. Сейчас начнется. Самое страшное — не найти правду, а предъявить ее.
Карета остановилась. Дверца распахнулась, впуская вечернюю прохладу и запах моря, который теперь казался мне насмешкой над той духотой, что мы привезли с собой. Слуги, высыпавшие встречать хозяина, замерли. Они видели наши лица. Видели грязь на одежде барона, его безумный взгляд. И они видели сверток, который он бережно, с пугающей нежностью подхватил на руки.
— Берт! — рявкнул Ридгар, выходя наружу. Камердинер, бледный как полотно, материализовался рядом. — Сундук. Пусть внесут сундук. И поставят в холле. Под охрану. Головой отвечаешь.
— Да, милорд… — старик покосился на ношу в руках хозяина, и в его глазах мелькнул суеверный ужас.
Он узнал. Или догадался.
Ридгар не стал ждать. Он двинулся к главному входу, не оглядываясь, не замечая ничего вокруг. Барон шел как таран, готовый пробить любую стену. Я поспешила следом, путаясь в юбках, стараясь не отставать. Я не хотела оставаться одна, боялась чего-то. Но еще страшнее было следовать за мужем, зная, куда он направляется.
Мы миновали холл, поднялись по парадной лестнице. Но Ридгар не свернул к нашим покоям. Он устремился в восточное крыло. В покои вдовствующей баронессы.
Коридоры здесь выглядели иначе, светлее. Они пахли лавандой и воском. Идеальный мир, созданный Агнеттой для самой себя. Мир, где нет места грязи, крови и шахтам.
Ковры глушили тяжелые шаги Ридгара, но воздух вокруг него вибрировал от напряжения. Служанки, попадавшиеся нам навстречу, вжимались в стены, роняя корзины с бельем, и провожали нас испуганными взглядами.
— Ридгар, — я попыталась коснуться его локтя, когда мы подошли к высоким дубовым дверям покоев его матери. — Ты уверен, что хочешь… Вот так?
Он остановился. Медленно повернул ко мне голову. В его взгляде я не увидела ничего человеческого. Только черную бездну и холодный огонь возмездия.
— Я хочу посмотреть ей в глаза, Тесса, — тихо произнес он. — Я хочу видеть реакцию, когда положу перед ней то, что она пыталась спрятать.
Он ударил по двери ногой. Створки распахнулись с грохотом, ударившись о стены.
Мы вошли.
Агнетта сидела в кресле у камина, идеально прямая, величественная в своем трауре. На коленях у нее лежала раскрытая книга, рядом, на столике, дымилась чашка травяного чая. Уют. Покой. Благочестие.
Она вздрогнула от грохота, подняла голову. На ее лице на мгновение отразилось недоумение, сменившееся гневом при виде сына, ворвавшегося к ней в таком непотребном виде.
— Ридгар? — Агнетта одарила сына взглядом, полным ледяного достоинства. — Что это значит? Ты врываешься ко мне, грязный, как рудокоп, с какой-то…
Она осеклась. Ее взгляд упал на сверток в его руках. Ткань слегка сбилась, обнажая пожелтевшую кость руки.
Книга выскользнула из ее пальцев и с глухим стуком упала на ковер.
— Что… Что это? — прошептала она, и краска мгновенно отлила от ее лица, оставив его серым, как пепел в камине.
Ридгар пересек комнату, оставляя на пушистом ковре грязные следы. Он подошел к низкому столику для чаепития и с грохотом смахнул с него фарфор. Чашки разлетелась вдребезги, чай темной лужей растекся по дереву. На освободившееся место он опустил свою ношу.
— Познакомься, матушка, — сказал он пугающе спокойным, почти ласковым тоном, но от этой ласки мороз продирал по коже. — Я привел невесту. Ту, которую ты так хотела видеть на моей свадьбе. Или не хотела?
Глава 40
Агнетта вжалась в спинку кресла, ее руки судорожно сжались на подлокотниках. Она переводила взгляд с сына на сверток, и в ее глазах плескался животный ужас. Не страх перед мертвецом. Страх разоблачения.
— Ты… ты был в старой шахте? — прохрипела она.
— Был, — кивнул он. — Представляешь, она ждала меня там. Двадцать лет ждала. Совсем одна, в темноте. И золото находилось там же. Весь сундук. Ни монетки не пропало. Странно, правда? Воровка сбежала, а украденное оставила.
— Ридгар, я не понимаю… — Агнетта попыталась взять себя в руки, выпрямилась, натягивая маску оскорбленной невинности. — О чем ты говоришь? Это какие-то бредни. Наверное, она спрятала золото и погибла при обвале. Это несчастный случай! Трагедия, конечно, но зачем приносить эти останки сюда?
— Несчастный случай? — Ридгар достал из кармана смятый, грязный листок пергамента. Тот самый, из кошеля на поясе скелета. — А это тоже несчастный случай? Записка. Приглашение на свидание. «Любимая, приходи к шахте». Моим именем. Но твоим почерком, мама.
Агнетта уставилась на бумагу. Ее рот приоткрылся, но ни звука не вылетело. Она узнала. Она помнила этот листок.
— Ты думала, бумага сгниет? — продолжал он, наступая на нее. — Или думала, что я никогда не спущусь туда? Ты написала это. Ты заманила ее туда в день смерти отца. Пока я вытаскивал его тело, ты убивала ту, кого я любил.
— Нет! — выкрикнула она пронзительно. — Нет! Я не убивала! Клянусь Создателем, Ридгар, я не убивала ее!
— Не лги мне! — взревел он, и в комнате зазвенели стекла в окнах. Магия камня отозвалась на его ярость, стены дрогнули. — Череп проломлен! Ее забили как скот на бойне
