А назавтра я приходила с переписанным набело куском, который накануне успела отделать дома, — и Фёдор Михайлович, наливая мне чая, читал его, вычёркивал какие-то места и, чертыхаясь, требовал ещё переписать. И мы спорили — иногда жарко, чуть не до крику, — а потом мирились, смеялись, и снова брались за дело.

Не подумайте, Бога ради, что между нами в эти недели было что-нибудь иное, кроме работы. Не было. И — странное дело, — этот наш безудержный, ежедневный, до изнеможения труд, эта общая бумажная страда, заслонившая собою все часы, — она не разжигала никакой страсти. Напротив. Она тушила её. Будто кто-то взял да и обернул ту дикую, опасную нашу прежнюю близость в плотную, по-крестьянски крепкую, серую холстину дела. Та самая нить, что натягивалась между нами в обмерших мгновениях, теперь словно бы перепрелась и перестала звенеть. А вместо неё между нами появилось другое, что-то такое, что бывает только у людей, работающих локоть к локтю над общим делом. Уважение, может быть. Доверие. Тот особенный, обкатанный язык, какой возникает у двоих, занятых одним и тем же. Когда понимаешь, что говорит человек, ещё до того, как он договорил. Когда знаешь, что он сейчас скажет и даже о чём в данную секунду думает.

Мне это было — Бог свидетель — гораздо ценнее всех ускользающих поцелуев на свете.

* * *

К концу второй недели у нас были вчерне готовы три части. Фёдор Михайлович сам теперь не верил, что эту чудовищную гору можно сдвинуть; не верила и я; и оба мы, опасаясь спугнуть удачу, между собою об этом не говорили. Только продолжали — каждый день, каждый день, каждый день, — браться за неё.

Иногда заглядывал к нам Михаил Михайлович. Это были тяжёлые, и сами по себе тяжкие посещения, потому что я видела ясно, что и он недомогает: одышка, желтоватый цвет лица, отекшие веки, и какая-то особая, ленивая медлительность в движениях, неприятно меня настораживавшая. Я уже знала по своему врачебному опыту, что человек с этакими признаками подолгу не живёт. Но Михаил Михайлович, не зная того сам или зная, но не желая знать, бодрился, шумел, приносил с собой какие-то корректуры, какие-то страшные счёты за журнал.

К концу третьей недели Фёдор Михайлович держался уже на одной воле и крепком чёрном кофее, который я ему варила сама на маленькой спиртовке. Спал он по три-четыре часа в сутки, говорил иногда отрывисто, иногда не слышал, что я ему говорю. Я начала тревожиться. Несколько раз украдкой щупала ему пульс. Пульс был частый, неровный. Я говорила: «Фёдор Михайлович, надо отдохнуть. Прерваться на день. Поспать. Иначе вы себя сломаете». Он отмахивался. «Какой там отдых, Наденька. Какое там. Вот сдадим — тогда хоть в могилу ложись».

Я просила его есть — он ел через раз, с отвращением. Я приносила ему из аптеки укрепляющие капли — он принимал из вежливости. И всё-таки писал, и всё-таки писал. Лист за листом. Лист за листом. Я записывала его рассуждения — те самые рассуждения, которые потом, я знала, перевернут русскую литературу, — и старалась, чтобы рука у меня не дрожала, а почерк не плясал.

————

Дорогие читатели!

У меня для вас есть и другие книги, которые наверняка вам придутся по вкусу. Приходите почитать мою невероятную историю о попаданке в Империи Драконов

“Соленья и варенья от попаданки, или новая жизнь бабы Зины”

В прошлой жизни не сложилось у меня ни с мужем, ни с детьми. Зато воспитала не одно поколение детишек и закатала целый батальон солений.

И вот, надо же, попала! Да ещё в Драконью империю, и муж у меня теперь имеется, тоже дракон.

Что значит неугодная жена? Я что ли?

Решил меня загубить? Я ему покажу Кузькину мать! Всей Драконьей Империи раздам на орехи и… по банке варенья.

Я вам не тут, я женщина с опытом, могу и контрабандой заняться, и контрабандистом тоже... если симпатичный...

https:// /shrt/3s4I

————

ПРИЯТНОГО ВАМ ЧТЕНИЯ!

Глава 39

Двадцать четвёртый день этой нашей странной, лихорадочной жизни выдался — как назло — без меня. Накануне поздно вечером, прощаясь со мною на пороге, Фёдор Михайлович сам сказал: «Завтра, голубушка моя, не приходите с утра. Я там одно место хочу перебелить сам. Один. К полудню приходите — тогда и продолжим». Я согласилась. Я этому даже обрадовалась, признаться, потому что и сама за эти три недели порядком вымоталась.

Назавтра я не торопилась. Прибрала у себя в комнате. Долго пила кофей. Подождала Полину, но Полина не вышла. И только к одиннадцати я собралась, оделась и тихо, без особенного волнения, отправилась на Казначейскую.

Когда взошла на лестницу, ещё ни о чём не догадывалась.

Поднялась. Постояла у двери. Дёрнула за шнурок.

Привычный звон.

И — тишина.

Подождала. Дёрнула ещё. И ещё. Звонила всё громче, всё нетерпеливее. Никаких шагов. Никаких голосов. Тишина.

И вот тут — впервые за все эти недели — у меня в груди ёкнуло. Не предчувствие — нет, это было сильнее предчувствия, это была физическая, тяжёлая отдача, будто бы кто-то изнутри ударил меня в самое нутро. Я знала Фёдора Михайловича уже достаточно, чтобы понимать: он не уходит без предупреждения. Не уходит, не оставив записочки. И тем паче — не уходит, когда меня ждёт.

Я тронула дверную ручку. Ручка повернулась легко. Дверь была не заперта.

И вот в эту минуту у меня в груди ёкнуло уже не один раз и не два. Сердце моё ушло куда-то очень глубоко, ниже желудка, ниже самого пола, — и оттуда уже билось часто и беззвучно, как птица в подвальном окошке.

Я толкнула дверь. Вошла.

В прихожей было сумрачно, шуба его висела на крюке, как обыкновенно. Часы на стене тикали ровно. Никакого беспорядка. Ничего такого, что бы сразу же бросилось в глаза.

— Фёдор Михайлович?.. — позвала негромко.

Тишина.

— Фёдор Михайлович?..

Прошла в гостиную. Пусто. На столе — мой вчерашний переписанный кусок, на нём — его исчёрканные пометки. Свеча сгорела до самого огарочка. На кресле — недопитая чашка чая, давно остывшего, с заплесневевшею тонкою корочкою сверху.

Я почувствовала, как медленно холодеют у меня кончики пальцев.

— Фёдор Михайлович!

В этот раз я уже сорвалась — почти выкрикнула, не помня себя.

И из-за двери в спальню, какой я раньше никогда не отворяла, поскольку не было нужды, — послышался слабый, едва различимый, прерывистый стон.