class="p1"/>

Я сжала кулаки до побеления костяшек, глядя на город за окном.

Моя гордость — это все, что у меня осталось. И я собиралась нести ее до самого конца, даже если этот конец будет стоить мне всего.

Моя сестра думает, что победила?

Ну уж нет. Наша война только начинается. И я еще посмотрю, кто из нас будет плакать последним, когда я найду ее слабое место.

А оно у нее точно есть. Ведь она — та самая святая, правильная Оксаночка. И эта святость ее же и погубит.

Время в подземном бункере потеряло свой привычный ритм.

Здесь не было ни рассветов, ни закатов. Только ровный, гудящий свет люминесцентных ламп и монотонный писк медицинской аппаратуры. Дни слились в одну бесконечную, тягучую полосу, сотканную из боли, обезболивающих снов и коротких моментов абсолютного, пронзительного счастья.

Я выжила.

Мой организм, измученный опухолью и предательством, принял часть здоровой печени Руслана. Но цена за эту жизнь оказалась невероятно высокой.

Каждое утро начиналось с борьбы.

Я лежала на многофункциональной кровати, чувствуя себя так, словно меня переехал асфальтоукладчик, а потом то, что от меня осталось, небрежно сшили толстыми нитками. Огромный, L-образный шов пересекал весь мой живот. Из правого бока по-прежнему торчали две силиконовые трубки дренажей, отводящие сукровицу.

Я пошевелилась, пытаясь перевернуться на спину.

Боль тут же прострелила от ребер до самого таза. Я тихо, сквозь стиснутые зубы, зашипела, вцепляясь побелевшими пальцами в край матраса.

— Тихо, тихо, маленькая. Я помогу.

Горячие, сильные руки мгновенно оказались на моих плечах.

Максим.

Он не отходил от меня ни на шаг. Я не знаю, когда он спал, когда он ел. Каждый раз, когда я открывала глаза, первое, что я видела — это его лицо. Осунувшееся, заросшее темной, колючей щетиной, с глубокими тенями под глазами. Но его взгляд оставался таким же ясным и пронзительно-нежным.

Он осторожно подсунул одну руку мне под спину, а вторую под колени, и плавно, без единого рывка, перевернул меня, поправляя сбившуюся простыню.

— Больно? — тихо спросил он, заглядывая мне в глаза.

— Терпимо, — я попыталась улыбнуться, но губы дрогнули. — Чувствую себя Франкенштейном, Макс. Разрезанная, заштопанная, с трубками из всех мест.

Максим нахмурился. Он сел на край моей кровати, взял небольшое влажное полотенце с тумбочки и начал осторожно, почти невесомо протирать мое лицо, шею и ключицы.

— Ты самая красивая женщина на свете, Оксанка. И с трубками, и без них, — его голос звучал так искренне, что у меня перехватило дыхание. — Эти шрамы — твоя победа. Наша победа.

— Я даже в туалет сама сходить не могу, — с горечью выдохнула я, глядя на мочевой катетер, уходящий под одеяло. — Я воняю лекарствами. Я беспомощная. Тебе приходится мыть меня, выносить судно...

— Прекрати, — жестко, но с невероятной любовью отрезал он.

Он отложил полотенце, наклонился и прижался губами к моему лбу. Его дыхание было теплым и родным.

— Ты вытаскивала людей из грязи, крови и блевотины десять лет, — прошептал Максим, глядя мне прямо в душу. — Ты отдавала всю себя. Теперь моя очередь ухаживать за тобой. И для меня это не в тягость. Для меня это честь, Оксанка. Я бы мыл тебе ноги до конца своих дней, лишь бы ты просто дышала.

Слезы, ставшие моими постоянными спутниками в эти дни, снова навернулись на глаза.

Я вспомнила Артема.

Когда я болела банальным гриппом с высокой температурой, Артем просто уходил спать в гостиную. «Ты заразная, Оксан, а у меня завтра важные переговоры, мне нельзя болеть», — говорил он, брезгливо морщась. Он никогда не приносил мне чай. Никогда не сидел рядом. Он просто изолировался, пока я не выздоравливала и не возвращалась к своим обязанностям кухарки и банкомата.

А Максим...

Максим, который владел нелегальной империей, который одним ударом ломал людям лица, сейчас бережно расчесывал мои спутанные волосы, кормил меня с ложечки протертым бульоном и радовался каждому моему самостоятельному вздоху.

В дверь палаты тихо постучали.

На пороге появился Игорь. Анестезиолог выглядел уставшим, но довольным. В руках он держал планшет с моими утренними анализами.

— Доброе утро, влюбленные, — улыбнулся Игорь, подходя к мониторам. — Ну что, Оксана Николаевна, у меня для вас отличные новости.

— Билирубин упал? — с надеждой спросила я.

— Упал. И трансаминазы приходят в норму. Трансплантат работает как часы. Ваш организм принял печень Руслана так, словно она всегда там была. Никаких признаков отторжения.

Я выдохнула, закрывая глаза. Господи. Какое счастье.

— А сам Руслан? Как он?

— Перевели на обычное питание, — ответил Игорь. — Парень молодой, регенерация бешеная. Вчера уже требовал пустить его покурить, еле отговорили.

Максим усмехнулся, поглаживая мою руку.

— Я же говорил тебе, что он бык.

— Раз анализы в норме, — Игорь перестал улыбаться и посмотрел на меня с профессиональной серьезностью, — значит, пора переходить к следующему этапу. Оксана Николаевна, сегодня мы убираем мочевой катетер. И вы встаете.

Я замерла.

Встать?

Мне казалось, что если я приму вертикальное положение, мои внутренности просто вывалятся на пол. Мышцы живота были разрезаны. Каждое напряжение пресса вызывало адскую боль.

— Я не смогу... — в панике прошептала я, вцепляясь в руку Максима. — Игорь, у меня швы разойдутся. Мне больно даже дышать глубоко!

— Швы не разойдутся, я шил на совесть, — вмешался Максим, и его голос приобрел те самые стальные, командирские нотки хирурга. — Спайки нам не нужны. Если ты будешь лежать, начнется застойная пневмония или тромбоз. Тебе нужно двигаться.

— Но я слабая! У меня ноги как ватные!

— Я буду держать тебя, — Максим наклонился ко мне, перехватывая мой испуганный взгляд. — Я не дам тебе упасть. Слышишь? Никогда больше не дам.

Вера Николаевна, зашедшая следом за Игорем, быстро и профессионально удалила катетер. Это было неприятно, но терпимо.

— Ну всё. Приступаем, — скомандовал Максим.

Он откинул одеяло.

Я была в длинной больничной рубашке. Ноги, бледные, худые, казались чужими. На них до сих пор были надеты белые компрессионные чулки.

— Сначала