зная, что ты дышишь, что ты здорова, что эта опухоль больше не жрет тебя изнутри.

— Это безумие... — прошептала я, но мои губы уже сами тянулись к нему.

— Это любовь, Оксанка, — просто ответил он.

Он накрыл мои губы поцелуем.

В этом поцелуе не было страсти. В нем было отчаяние, горечь и абсолютная, железобетонная клятва. Он передавал мне свою силу, убеждая меня в том, что его решение окончательно и обжалованию не подлежит.

Я отвечала ему, глотая слезы.

Мой эгоизм кричал мне: «Соглашайся! Пусть останется!». А мой разум умолял оттолкнуть его, спасти, прогнать.

Но я не могла. Я физически не могла его отпустить. Я слишком долго была одна. Я слишком долго боролась со всем миром в одиночку.

— Мы выберемся, — прошептал Максим, отрываясь от моих губ. Он тяжело дышал, глядя в мои глаза. — Мы обязательно выберемся. Дай мне еще неделю. Как только ты сможешь нормально ходить, мы уйдем. Я уже готовлю коридор.

— Куда? — с надеждой спросила я.

— Туда, где до нас не дотянется ни один следователь. Но до этого момента... мы должны сидеть тихо.

Я кивнула, прижимаясь к его груди.

— А Артем? — это имя все еще отдавало горечью на языке. — Он останется безнаказанным? Он сдал нас, Макс! Он чуть не убил нас!

Я почувствовала, как мышцы под водолазкой Максима напряглись, превращаясь в камень.

— О, поверь мне, — его голос стал таким тихим и жутким, что даже гудение ламп в бункере, казалось, стихло. — Мой дорогой братец ответит за всё. Я уже запустил процесс. Он хотел уничтожить нас? Он просто не знал, кого именно он разозлил.

Максим посмотрел поверх моей головы куда-то в стену.

— К тому моменту, как мы покинем этот бункер, от жизни Артема Смирнова не останется камня на камне. Я сотру его в порошок. Законными и незаконными методами. Он будет молить о смерти.

В его словах была такая леденящая кровь уверенность, что я даже не сомневалась — так и будет.

Я прикрыла глаза, слушая ровный, мощный стук его сердца.

Нас искали. Кольцо облавы сжималось. Мы сидели в подземелье, словно загнанные волки, облизывая свои раны.

Но впервые за все это время мне было не страшно.

Потому что самый опасный хищник в этом лесу был на моей стороне. И он уже обнажил клыки, чтобы разорвать тех, кто посмел бросить нам вызов.

Моя голова раскалывалась так, словно внутрь черепа засунули петарду и подожгли фитиль.

Я с трудом разлепил один глаз. Комната плыла. Обои казались мутным, серым пятном. Во рту пересохло настолько, что язык прилип к небу, а на губах запеклась корка от крови. Мой сломанный нос пульсировал тупой, изматывающей болью при каждом ударе сердца.

Я лежал на полу. Прямо на дорогом паркете в гостиной нашего пентхауса.

Под щекой чувствовалась липкая лужа — пролитый виски. Рядом валялась пустая бутылка.

Я попытался сесть, но комната тут же пошла кругом. Желудок скрутило спазмом тошноты. Я сдавленно застонал, хватаясь руками за голову, и перекатился на спину, уставившись в потолок.

Господи, как же мне хреново.

Вчерашний день навалился на меня тяжелой, бетонной плитой. Полиция. Следователь Волков с его колючими глазками. Подписка о невыезде. Мое заявление, которое обернулось против меня же самого.

Я в ловушке.

Макс жив, и он идет за мной. Полиция думает, что я убил Оксану ради квартиры. Приставы забрали мою машину. Я банкрот. Я никто.

В тишине квартиры вдруг раздался резкий, пронзительный звонок телефона.

Звук ударил по натянутым нервам, как удар хлыста. Я вздрогнул. Телефон валялся где-то под диваном.

Я на четвереньках пополз к звуку, задыхаясь от боли в лице. Нашарил аппарат трясущимися руками. Экран был треснут, но на нем отчетливо высвечивалось имя: «Вадим. Инвестор».

Вадим был моим главным партнером. Человеком, который давал деньги на закупку товара для моей фирмы, пока Оксана покрывала наши текущие расходы. Вадим был серьезным человеком, из тех, с кем лучше не ссориться.

Я судорожно сглотнул, провел пальцем по экрану и поднес трубку к уху.

— Да, Вадик, — прохрипел я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Привет.

— Ты где, урод? — голос Вадима был тихим, ледяным и не предвещал ничего хорошего.

— Дома. Приболел немного. Слушай, по поводу той поставки...

— Заткнись, — оборвал он меня так резко, что я поперхнулся. — Какая нахрен поставка, Смирнов? К нам сегодня утром в офис маски-шоу нагрянули. ОБЭП. Выносят сервера, изымают бухгалтерию.

У меня внутри все оборвалось.

— Как ОБЭП? Почему? — пролепетал я, чувствуя, как по спине стекает липкий пот.

— А это ты мне скажи, сука! — рявкнул Вадим. — Следователь трясет бумажками, где черным по белому прописаны все наши левые схемы за последние два года! Кто-то слил им всю базу! Всю нашу внутреннюю кухню, Смирнов!

Макс.

Это сделал Макс. Он же обещал. Обещал уничтожить меня законными и незаконными методами. Он натравил на меня ОБЭП.

— Вадик, клянусь, я тут ни при чем! Это подстава! — закричал я, срывая голос. — Меня самого сейчас прессуют! Мой брат...

— Мне плевать на твоего брата! — взревел инвестор. — Ты оказался гнилым, Смирнов! Ты привлек к нам внимание! Мои юристы сейчас пытаются отмазать мою долю, но ты... ты пойдешь ко дну. Я сливаю тебя.

— Что значит сливаешь?! Вадик, мы же партнеры!

— Были партнерами, пока ты не начал тащить деньги из общака, чтобы покрывать свои личные кредиты. Думал, я не узнаю, что твоя баба заблокировала карты, и ты начал крысятничать?

— Я бы вернул! — взвыл я.

— Ты вернешь. Всё до копейки, — голос Вадима стал страшным, лишенным эмоций. — На тебя повесят все недостачи фирмы. Документы уже готовы. Я сделаю так, что ты сядешь надолго, Артем. А если не сядешь — мои люди найдут тебя и переломают ноги. Считай, что ты труп.

В трубке раздались короткие гудки.

Я отбросил телефон, словно он был раскаленным утюгом.

Конец.

Моя фирма. Мой бизнес. Мой имидж успешного человека.