Если что рассказывает — непременно руками, глазами, голосом, будто перед публикой.

Она отложила очищенное яблоко.

— А мать Николаши... Марья. Дочь обедневшего дьячка из соседнего уезда. Попала к нам не совсем как прислуга — скорее как воспитанная девушка без средств, которой нужно было место. Читать умела хорошо, красивый такой голос, писала аккуратно, рукоделие знала. Тихая была. Очень скромная.

Анна Петровна чуть помедлила.

— Когда я поняла, что произошло, признаться, была очень недовольна. Не потому даже, что девушка мне не нравилась. А потому что всё это случилось в моём доме, у меня на глазах — я виновата, недосмотрела. Согрешили они.

Я аккуратно складывала яблочную кожуру в тарелку, слушала.

— Николая я позвала к себе и сказала прямо: если уж так вышло, значит, надо венчаться. Я благословлю.

— Он согласился?

— Вот в том-то и дело, что нет.

Она усмехнулась, но без веселья. Выдохнула, как будто у неё горло перехватило.

— Коля не спорил, не возмущался. Просто всякий раз уходил от ответа. То говорил: позже. То говорил: сейчас не время. То вдруг собирался куда-то ехать. Я даже однажды сказала ему: Николай, неужели ты не понимаешь, что ребёнку потом нужна будет твоя фамилия? Чтобы всё было по-человечески. Я же вижу — Машу ты любишь, она с тебя глаз не сводит.

— И всё равно нет?

— Всё равно.

Она вздохнула.

— До сих пор не знаю, чего он ждал. Может, сам чего-то боялся, может, не хотел связывать её с собой в ту минуту, когда сам не понимал, где завтра окажется. Он ведь жил тогда странно: неделю дома, потом внезапно уезжал, возвращался усталый, молчаливый, потом опять становился прежним. Словно бесы его мотали.

— А Марья?

— Жила здесь. Я ей сказала сразу: пока всё не решится, никуда ты не поедешь. В её положении одной было некуда. Да и, если честно, куда ей было идти? Отец её давно умер, мать болела.

Анна Петровна снова взяла яблоко.

— Она никому не мешала. Даже беременная всё пыталась помогать до последнего, всё просила работы.

— Николаша родился здесь?

— Здесь. В комнате рядом с малой гостиной.

Она сказала это просто, как будто речь шла о перестановке мебели.

— Роды были тяжёлые. Тогда уж Николай сидел под дверью, белый как полотно. Первый раз в жизни видела его таким тихим.

Я невольно задержала дыхание.

— Марья прожила после родов меньше месяца, — сказала Анна Петровна так же ровно. — Родильная горячка. Мучилась, бедная, но ничего сделать не смогли. Сначала думали, выкарабкается. На второй неделе даже жар будто спал. Она попросила ребёнка к себе, подержала, а к вечеру опять началось.

Некоторое время слышно было только, как нож касается доски.

— А Николай?

— Горевал. Сначала будто опомнился. Почти не отходил от мальчика. Брал на руки, носил по дому, спорил с няней, что та его слишком кутает. Я даже подумала: вот теперь наконец остепенится.

Она посмотрела куда-то мимо меня.

— А через год зимой поехал по делам в губернию. Дорога была дурная. Вернулся простуженный, с жаром. Через несколько дней слёг. И уже не поднялся.

Сказано было без надрыва — так говорят о боли, которую давно носят внутри и давно научились держать ровно, не расплёскивая.

— Вот так всё и произошло, — продолжила она после короткой паузы, — когда кто-то однажды осторожно спросил, куда я думаю определить ребёнка, я даже не поняла сначала, о чём речь.

Она посмотрела на меня прямо.

— Его мать жила здесь. Его отец жил здесь и умер здесь. Мы с Матвеюшкой единственные родные Николаши. Где же ему ещё быть?

Я тихо кивнула.

— У меня и мысли иной не было.

В дверях в этот момент мелькнул Николаша, влетел в комнату, остановился:

— Бабушка, Фрося утащила мой шарф! Сказала, что не брала и не отдаст!

Я рассмеялась.

— Потому что ты сам бросил его на полу, я видела, — спокойно сказала Анна Петровна.

— Это была ловушка.

— Для кого?

— Для неё.

— Судя по всему, сработала. Теперь ищи, куда она успела его спрятать.

Мальчик увидел нас с ножами и яблоками, округлил глаза:

— А можно я тоже буду?

— Ты яблоки чистить умеешь? — спросила я.

— Нет. Но очень люблю ножики.

— Иди разыскивай свой шарф, а то завтра кого-то не пустят во двор гулять, — ответила Анна Петровна.

Он фыркнул, схватил со стола ломтик яблока и убежал.

Анна Петровна проводила его взглядом.

— Копия Николай. Даже походка. И плечиком так же дёргает, когда сердится.

И в её голосе прозвучала тихая, очень живая нежность с ноткой горечи.

— Простите, — сказала я не сразу, всё ещё перебирая яблоки в миске, — а почему вы решили, что мне нужно было это знать? Ведь это очень личная семейная история.

Анна Петровна аккуратно вытерла нож полотенцем и посмотрела на меня спокойно, без удивления, будто вопрос был ожидаем.

Она чуть улыбнулась.

— Вы ведь не простой гость. Есть вещи, которые в доме лучше знать не по обрывкам, а сразу как есть.

Я поколебалась, потом всё же спросила:

— Вы сказали это так... будто знали, что Матвей собирался мне что-то объяснить позже.

На этот раз улыбка стала заметнее и теперь уже безо всякой горечи. Видно было, что старший сын был любовь через боль, а младший — отрада.

— Мы с Матвеем всегда были близки. Он не из тех людей, кто много говорит, это вы уже, наверное, заметили. Но со мной он проговаривает почти всё.

Она поднялась, взяла миску с очищенными яблоками и понесла к большому столу.

— Поэтому да, могу сказать, что знаю о многом, о чём он думает.

— И о том, что чувствует тоже?

Анна Петровна поставила миску, чуть повернулась ко мне.

— Иногда и об этом.

Сказано было просто, без намёка на лукавство.

— Но тут, — продолжила она мягче, — уже если Матвей захочет, пусть сам говорит. К этому разговорю вы оба должны быть готовы.

Я ничего не ответила, потому что ничего не поняла. Решила подумать об этом позже.

В соседней комнате что-то грохнуло, Николаша стал ругать собаку — больше дурачась, потом послышалось короткое недовольное тявканье Фроси.

Анна Петровна только покачала головой:

— Опять воюют.

— Он очень живой мальчик.

— Да, Ксенечка. Слишком. Страшно за него бывает, но я гоню дурные мысли из головы.

Она вздохнула, но в глазах мелькнула улыбка.

— Иногда мне кажется, в нём жизни на троих.

Я вспомнила слова из прочитанного когда-то турецкого романа: Да даруются ему годы, которые забрали у его матери. Сейчас эти слова были бы уместны, но я промолчала.

Разговор как будто сам собой иссяк.