ощущая под пальцами неприятные нотки, нестройную какофонию голосов, что-то холодящее, как острые царапающие льдинки.

“Ксения Дмитриевна, простите, что не смог лично за вами приехать. Обстоятельства не позволили. Скажите матушке, чтобы велела запрягать утром сани и жду вас в Петербурге — взяли ту самую ведьму, что называлась Сестрой.

После дороги отдохните, а на следующее утро за вами приедет Мишенька. Передайте Николаше, чтобы не баловался и слушался бабушку. Вяземский М. С.”

— Случилось что, Ксения Дмитриевна? — Анна Петровна смотрела на меня, ожидая ответа.

Я же водила пальцами по строчкам, открывая то, что было скрыто для посторонних глаз. Возник образ Матвея на узкой железной койке. И боль. Мне словно пронзило плечо и я покачнулась.

С трудом удержавшись, чтобы не покачнуться, я улыбнулась, не подавая вида, что что-то не так.

— Всё в порядке — нужно прибыть на службу. — Я подумала несколько секунд и приняла решение, — Сейчас быстро соберу вещи и поеду с почтовыми. Так к утру уже буду в Петербурге.

Анна Петровна смотрела на меня внимательно, потом вздохнула.

— Лучше бы утром. Никак обождать нельзя?

— Нет, никак, — твёрдо ответила я и повернулась к погрусневшему Николаше, — а для тебя, дружок, в письме отдельное послание есть. Матвей велел передать, чтобы ты не сильно шалил и слушал бабушку.

Николаша посмотрел на Фросю и показал ей язык.

— Я и так всегда слушаюсь.

Анна Петровна привлекла к себе внука и чмокнула его в макушку.

— Почти всегда, но не совсем. Раз вы точно решили, Ксеничка, то идите собирайтесь спокойно. Я прослежу, чтобы без вас не уехали.

— Спасибо большое, Анна Петровна. Мне было очень хорошо у вас. Надеюсь, мы увидимся ещё.

Та улыбнулась ласково.

— Никаких сомнений. Приезжайте в любое время. Здесь весной чудо как хорошо — яблони цветут.

Через два часа я уехала из усадьбы Вяземских в почтовых санях. Матушка Матвея расцеловала и благословила меня.

Теперь я могла погрузиться в размышления о том, что поведало мне письмо Матвея. Прикрыв глаза, я воссоздала в деталях картинку, привидившуюся мне. Лицо Матвея было едва различимо, но я ясно видела перевязь на его плече и груди. Он пострадал, был ранен. И, похоже, в тоже самое место, что и при нападении ведьм в доме вдовы. Наверное, я бы уже билась во внутренней истерике, но меня успокаивало то, что во-первых, он был в сознании, а во вторых, почерк его был довольно твёрдый.

Я устроилась в почтовых санях, мягко говоря, без комфорта, утонув между мешками с корреспонденцией и свёртками, перетянутыми бечёвкой. Места почти не оставалось — пахло мокрой кожей упряжи, промёрзшей тканью и лошадьми, от которых поднимался пар в морозный воздух.

Сани трясло на ухабах, и каждый толчок подбрасывал меня, причём приземляться было довольно ощутимо. Лошадь шла тяжело, взбивая снег, и колючие снежинки били в лицо, забиваясь в воротник и ресницы. Я плотнее запахнула одежду, пытаясь укрыться от ветра, но холод всё равно находил щели — между рукавом и запястьем, под шарфом, в каждом вдохе.

Почтовый возчик, сгорбленный и молчаливый, лишь подгонял упряжку, и сани, скрипя, уходили всё глубже в белую, глухую даль.

Несмотря на неудобства, я нисколько не жалела, что не стала дожидаться утра: мне не терпелось увидеть Матвея, подержать его за руку, убедиться, что ему не грозит опасность.

Чувствуя, что беспокойство за него расшатывает меня, я постаралась сосредоточиться на новостях. Раз Матвей пострадал (Господи, хоть бы ничего серьёзного, хоть бы обошлось!), значит ведьма сопротивлялась. И, скорее всего, Сестра эта на допросах молчит. А узнать у неё нужно было многое: с каких пор она связана с этим нечистым делом и кто впервые привёл её к нему? Знает ли она других таких же, кто действует не в одиночку, а берёт в оборот доверчивых, глупых баб, манипулируя их страхами? Действовала ли она только в этой деревне или есть иные места, где её уже знают под другим именем, где она успела оставить свой след? И сколько на самом деле людей втянуто в это, если копнуть глубже, чем позволяют чужие страхи и молчание?

Сани подпрыгнули на очередной кочке, снег резанул лицо, но мысли не сбивались — они уже выстраивались в линию, где каждый вопрос должен был попасть точно в цель.

До Санкт-Петербурга мы добрались к утру.

Мне казалось, что я заледенела насквозь. Не только снаружи — изнутри тоже. Пальцы перестали гнуться ещё где-то на полпути, ноги ныли тупой, упрямой болью, а на плечах будто по мешку с цементом навесили. Когда мы остановились, я с трудом разогнула спину. Добраться, наконец, было большим облегчением.

Я выделила себе час на ванну — только час, не больше. За это время я точно должна была оттаять, чтобы вернуть себе возможность хотя бы двигаться без боли.

Горячая ванна оказалась почти мучением. Сначала кожа не принимала тепло — будто вода была не горячей, а ледяной. Потом пришла жуткая боль: руки начали ныть, ноги под водой покрылись пятнами неровного, болезненного цвета, и я сидела, вцепившись пальцами в край ванны, пока тепло постепенно пробивалось глубже, вытесняя ледяную усталость из суставов.

Растеревшись сухим жестким полотенцем, я почувствовала, что практически родилась заново. Во всяком случае стало ясно, почему младенцы орут, появившись на свет.

Я заварила кофе — горький, крепкий, черный и густой, как дёготь, чтобы окончательно вернуть голову на место.

Теперь можно было отправляться на поиски Матвея.

Сидеть здесь, в этой квартире, целые сутки и ждять Мишеньку казалось невозможным.

В первую очередь нужно было ехать в управление. Там должен был быть кто-то из нашей команды.

Я не сомневалась, что Матвей где-то в больнице или госпитале. Во всяком случае был, когда писал мне свою записку. Я стояла у окна, чувствуя, как тело медленно возвращается к жизни и отсчитывала минуты: в управлении начинали работать через час.

В управлении оказалось неожиданно тихо и пусто. Лишь несколько человек, которых я не знала.

Я задала им короткий вопрос про Матвея. Они переглянулись так. Один пожал плечами, второй пробормотал что-то про «в госпитале, кажется», но подробностей не знал. Я поняла, что теряю время, и больше не стала расспрашивать. Спросила, на месте ли Победоносцев.

Он оказался в кабинете, и когда дверь открылась, он поднял взгляд без особого удивления, словно ожидал моего появления с самого начала дня.

— Ксения Дмитриевна, мне сказали, что вы будете только завтра, — произнёс он, вставая из-за стола. — Очень хорошо, что вы вернулись.

Я не стала отвечать на формальности,