меня снова дрожат. Казалось, что я с трудом могу согнуть их.

Служанка, Прасковья, видимо как раз пришла передо мной: в передней стоял её узелок, и корзинка с покупками.

— Сударыня, Ксения Дмитриевна! С возвращеньицем! Продрогли вы ой как — ажно губы синие! Вам бульону погреть? — спросила она, но разглядев внимательно моё лицо, осеклась.

— Нет, Прасковья, ступайте домой, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Завтра утром придёте как обычно.

Она ещё помедлила, явно не решаясь оставить меня одну.

— Может, самовар всё-таки поставить?

— Не нужно. Я лягу — устала с дороги.

Она кивнула, но всё равно задержалась, сняла с кресла забытый плед, поправила на столе книгу, будто искала повод не уходить сразу.

— Если что — у соседей мальчишка дома, можно послать.

— Ступайте, Прасковья. Спасибо большое.

Тогда она, наконец, ушла, осторожно прикрыв за собой дверь.

В квартире стало тихо.

Не той тишиной, к которой привыкла здесь, когда я в одиночестве — когда слышно, как на улице катятся экипажи, а где-то за стеной кто-то судачит, — а совсем другой: густой, неподвижной, как бывает после долгого напряжения, когда собственное дыхание кажется слишком громким.

Я прошла в комнату, не снимая ещё дорожного платья, и села на край кровати.

Шаль милой заботливой матушки я так и не выпускала из рук — она словно успокаивала меня.

Я распустила прическу; шпильки одна за другой звякнули о фарфоровое блюдце на туалетном столике. Волосы заструились по плечам, тяжелые, обычно блестящие — сегодня они были тусклыми какими-то, безжизненными.

Взглянув на себя в зеркало, я увидела в глазах незнакомое мне пугающее выражение. Поняла, почему Матвей стал настаивать на отдыхе, почему Прасковья испуганно на меня смотрела.

Я всё же заставила себя переодеться: сняла дорожное платье, накинула домашний халат, ещё подумала, что надо бы разобрать сумку и помыться как следует. Но мысль оборвалась прямо на полпути.

Тело уже решило за меня. Всё потом.

Я легла поверх покрывала, даже не укрывшись, только подтянула ближе шаль, пахнущую чужим спокойным домом и верой в хорошее, — и ещё успела заметить, как за окном медленно густеют ранние зимние сумерки.

Сон пришёл сразу, без обычного медленного проваливания.

Снилось сначала бессвязное: снег, тёмные окна, шаги по деревянному полу.

Потом опять деревня. Кто-то тихо стучит в стекло.

Кто-то зовёт по имени.

Я во сне понимаю, что нельзя подходить к окну, но всё равно иду.

А потом вдруг слышу уже другой звук — обычный, городской: далёкий колокольчик экипажа, чей-то голос во дворе, скрип светлых ворот и большой красивый дом, где меня ждут и волнуются обо мне.

Проснувшись, я улыбнулась последним обрывкам сна — это было что-то очень хорошее. В комнате было светло — уже следующее утро, позднее, спокойное, почти белое от зимнего дневного света.

Я сначала даже не поверила, что проспала столько.

В теле оставалась ломота, однако внутри впервые за долгое время не стоял постоянный внутренний звон тревоги.

Я долго сидела на кровати, глядя в окно, прислушиваясь к себе.

И только теперь поняла: да, Матвей был прав — одной ночи пусть даже качественного сна мало. И если мне велят приходить в себя ещё пару дней — соглашусь, пожалуй.

Я погрузилась в утреннюю рутину — с удовольствием приняла ванну, оттерев себя до скрипа жесткой мочалкой и облив ледяной водой напоследок. Расчесалась, заметив, что волосы вновь заблестели.

Заварила целый кофейник кофе, разобрала корзинку, которую принесла вчера Прасковья — там были сухие грибы, капуста, крынка молока, варенье из клюквы, круг колбасы и половина пирога с мясом.

Я сглотнула, вспоминая, когда ела в последний раз. И там же, на кухне, набросилась на холодный пирог, откусывая большие куски — как голодная собака, и запивая его молоком прямо из крынки. Мне было так вкусно, что даже плакать захотелось. Но я понимала — я выздоравливаю.

В этот момент раздался стук в дверь.

Матвей стоял на площадке, обеспокоенный. Но когда увидел меня — лицо его просветлело.

На нём было тёмное дорожное пальто, ворот поднят, в руках перчатки, которые он зачем-то то сжимал, растягивал.

— Слава Богу, вы в порядке.

— А были сомнения? — спросила я, отступая, чтобы впустить его.

— Были. После того, как вы вчера выглядели, я бы не удивился, если бы мне открыла ваша сердитая Прасковья и не пустила бы на порог.

— Прасковья вот-вот должна прийти, кстати. И не возводите напраслину на добрую женщину — она сердится реже, чем вам кажется. Это она принимает серьёзный вид, как солдат перед командиром. — Я почти дурачилась, болтая.

Однако, Матвей как мне показалось, был все так же напряжён внутренне. Хотя моё настроение его заметно порадовало.

— Что-то случилось? — спросила я.

— Ничего дурного, — ответил он слишком быстро. — Напротив. Вам нужно собрать вещи.

— Какие вещи?

— Ну… ваши, Ксения Дмитриевна. На три-четыре дня.

Я даже не сразу поняла, шутит он или нет.

— Простите?

— Ну что считаете нужным. Тёплое платье, дорожное, несколько перемен удобных домашних нарядов, на ваше усмотрение, может быть, книгу, которую читаете — хотя там есть. Остальное несущественно. Простите, я не знаю, что там берут с собой в поездку женщины, — он смутился.

— Матвей Сергеевич, вы сейчас говорите загадками. Куда мы едем?

— Ксения Дмитриевна, ну позвольте мне объяснить потом. Потому что если сейчас — вы начнёте спорить.

— А если я уже хочу спорить?

— Поздно, — сказал он, и в глазах мелькнуло что-то почти мальчишеское, но тут же снова уступило место внутреннему напряжению. — Экипаж ждёт.

Я смотрела на него ещё несколько секунд.

Он явно был серьёзен.

И при этом заметно волновался — не служебно, не из-за спешки, а иначе: будто заранее просчитывал десяток возможных моих отказов. Как будто я имела право отказаться.

— Мне хотя бы позволено знать, не в ссылку ли вы меня собрались отправить? У нас новое дело?

— Нет. А в ссылку было бы с официальной бумагой. И под конвоем. — непонятно было — шутит он или нет.

— Да уж, озадачили, так озадачили…

Но всё-таки я пошла в комнату.

Он остался у стола, не садясь, только взял лежавшую рядом книгу, раскрыл, тут же закрыл, переложил на другое место. Потом подошёл к окну, посмотрел на двор, вернулся обратно. Как будто его за ниточки дергали. Я впервые видела его таким.

Я достала дорожную сумку, быстро перебирая вещи. Платье, шаль, гребень, записная книжка. Подумав, добавила ещё пару платьев. Почему домашних, что он задумал?

Платок, который я второпях положила на край стола, тут же соскользнул вниз.

Мы наклонились