вечера подводы будут. А вы, Левицкий, поедемте тоже. Карпову вдруг что нужно будет, а я ни разу не лекарь.

Матушка, стоявшая у дверей, тут же вмешалась:

— Шаль возьмите, она тёплая. А то в дороге продует.

Она сама вернулась в дом и через минуту вынесла свою тёплую шерстяную шаль, ещё пахнущую печью. Обняла меня на прощанье. Благословила.

Карпов тем временем уже медленно спускался с крыльца к повозке.

Для нас приготовили лёгкую дорожную бричку — ту самую, на которой мы приехали сюда, только теперь лошадей сменили.

Для Карпова и Левицкого — другую, более широкую, чтобы можно было ехать полулёжа.

Во дворе скрипели полозья, жандармы переговаривались.

И среди всей этой обычной дорожной суеты особенно странно было помнить, что в соседних избах под караулом сидят женщины, ещё ночью зовущие друг друга шёпотом в ведьминский круг.

Матвей помог мне подняться в бричку, сам сел рядом, коротко кивнул Сурикову.

— Как только отправите их — сразу донесение.

— Будет.

Лошади тронулись.

Снег под полозьями сухо заскрипел, и деревня медленно поплыла назад — низкие крыши, дым, серые заборы, чёрные деревья.

Я ещё успела увидеть, как у ворот дома отца Павла Суриков, засунув руки в карманы шинели, уже снова отдаёт распоряжения, а двое жандармов ведут через двор первую из арестованных — маленькую, сгорбленную, в тёмном платке, отдельно от всех. Как и было решено.

Лошади шли ровно, без спешки, полозья мягко поскрипывали по укатанному снегу, и этот размеренный звук после ночного крика, топота, треска дерева и чужих голосов казался почти нереальным — будто мир, не спрашивая нашего согласия, уже вернулся к обычному своему порядку.

Я плотнее запахнула шаль, которую матушка успела сунуть мне в руки перед самым отъездом.

Шерсть ещё держала тепло натопленного дома. От неё пахло дымком, сухой печью, чуть-чуть воском и едва уловимо — ладаном, словно ткань впитала в себя всё, чем дышали стены священнического дома долгими зимами.

Я невольно прижалась к ней щекой. От этого запаха становилось чуть спокойнее.

Хотя стоило только прикрыть глаза — и сразу, без спроса, возвращалось другое.

Крышка подпола.

Тёмная щель.

Сбитое дыхание вдовы.

Белое лицо Танюшки, когда её вытаскивали наверх.

Резкий женский крик, от которого мороз будто лопнул в воздухе.

Кровь на полу.

Дарья Пестова, стоящая посреди этой страшной свалки со своим черным лицом.

Вздрогнув, я открыла глаза.

Поле тянулось серое, почти бесконечное. Над ним низко висело небо, тусклое, без края.

Надо было думать о чём-то другом. О доме. О горячей ванне.

О том, что в Петербурге меня, наверное уже ждёт новое дело.

Но мысли всё равно возвращались туда, в деревню, над которой даже птица пролететь боялась..

Потому я и вздрогнула, когда почувствовала, что Матвей Сергеевич осторожно коснулся моей руки.

Он сделал это так естественно и тихо, будто боялся испугать.

Просто накрыл мою ладонь своей и чуть разжал мои пальцы, которые, оказывается, всё это время были стиснуты так сильно, что ногти впились в кожу даже через перчатки.

Я повернула голову.

Он смотрел на меня не прямо, а чуть искоса, внимательно, как будто давно наблюдал и только теперь решился заговорить.

Во взгляде его была усталость — такая же, как у всех нас после этой ночи, — но сквозь неё проступало что-то ещё: грусть, почти болезненная мягкость и та осторожная нежность, от которой мне вдруг стало трудно дышать.

Он медленно перебирал мои пальцы, подбирал слова.

— Ксения Дмитриевна, — сказал он тихо, — после всего этого кошмара, который вам пришлось пережить, вам необходимо хорошо отдохнуть.

Я попыталась усмехнуться, хотя голос прозвучал слабее, чем хотелось:

— Отдохнуть? Сейчас приеду домой, вымоюсь… и до утра в постель. Этого будет довольно.

Он чуть качнул головой.

— Нет.

— Нет? Что же вы имеете ввиду?

Теперь он уже смотрел прямо.

Спокойно, твёрдо, как тогда, когда решение им уже принято и обсуждению почти не подлежит.

— Я намерен поговорить с Константином Петровичем. Вам нужно хотя бы несколько дней полного покоя. Где-нибудь, где до вас не доберутся бумаги, донесения, срочные вызовы и чужие истерики.

Я даже выпрямилась.

— Матвей Сергеевич, да что вы такое придумали? Какой ещё покой? А если я понадоблюсь? А если…

— Если понадобитесь, — перебил он мягко, — мир за несколько дней не рухнет.

— Вы в этом уверены?

— На редкость.

Я нахмурилась, стараясь вернуть себе привычный собранный тон:

— А если потребуется моё присутствие на допросах? Или если найдут след той, другой?

Он слушал спокойно, не убирая руки.

— Для этого у нас есть люди.

— Но…

— Ксения Дмитриевна.

В голосе его появилась та самая интонация, от которой обычно даже настырный Карпов переставал спорить.

— Вы едва держитесь.

Я хотела возразить — из упрямства хотя бы, — но в этот самый миг бричка качнулась на выбоине, и я действительно почувствовала, как внутри всё неприятно слабеет, будто тело решило само выдать меня.

Матвей заметил это сразу.

Его пальцы чуть крепче сомкнулись на моей ладони.

— Куда же вы меня намерены сослать? — спросила я уже тише.

И только теперь в уголках его губ мелькнула едва заметная улыбка.

— Для начала — куда-нибудь, где есть тишина, воздух и отсутствие убийств хотя бы на три дня.

— Слишком смелая мечта.

— Возможно. Но я готов рискнуть.

Я не удержалась и всё-таки улыбнулась в ответ — впервые за всё утро.

Очень слабо, но по-настоящему.

Он посмотрел на это так, будто и этой малости ему оказалось достаточно.

Потом наклонился чуть ближе.

— Поскольку я всё-таки ваш начальник, извольте слушаться, дорогая моя Ксения Дмитриевна.

Слова были сказаны почти сухо, но от последнего — дорогая моя — у меня неожиданно потеплело где-то в груди, там, где ещё недавно сидел только холод ночи.

Я отвернулась к дороге, чтобы он не заметил, как это отозвалось.

Хотя, кажется, заметил. Потому что руку он не убрал.

Так мы и ехали дальше: серое поле, ровный бег лошадей, запах ладана в шерсти, надёжная рука поверх моей — и странное, непривычное чувство, будто после всей этой тьмы внутри наконец начинает понемногу оттаивать что-то ледяное.

Глава 23

Пока ехали, мне ещё казалось, что стоит только оказаться в знакомых стенах моей квартиры, как сразу станет легче: достаточно будет умыться, переодеться, выпить горячего чаю — и тяжесть последних суток понемногу отпустит.

Но стоило переступить порог, как тело, будто дожидавшееся именно этого момента, вдруг решило больше не держаться.

Я медленно расстегнула ворот платья, стянула перчатки и только тогда заметила, что пальцы у