— Зачем? — вырывается у меня.

Он отворачивается, смотрит в стену палаты. Будто не собирается со мной разговаривать. А может не понимает моего вопроса? Обколот лекарствами всё-таки. Но меня уже несёт.

Внутри вспыхивает отчаянная злость. Ну как он мог так поступить? Безответственный эгоист!

— Зачем ты сел пьяным за руль? — говорю я громче.

Кажется, что вся моя боль и страх выплескиваются наружу вместе с этими словами.

Вот только он всё так же продолжает молчать. Даже не шевелится. Просто игнорирует мои слова, моё присутствие.

Я кусаю губу ещё сильнее. Злюсь. Страшно злюсь. На него, на себя, на весь этот идиотский мир. Поднимаюсь и нависаю над ним. Кладу руки на его щёки и разворачиваю голову к себе. Заглядываю в его глаза. В них плещется усталость и какая-то болезненная отстранённость

Не настольно он и не в себе. Вполне осознанно на меня смотрит.

— Ты хоть понимаешь, что мог убиться? — мой голос дрожит. — Или убить кого-нибудь?

Он вздыхает и закрывает глаза.

— Прекрати, — шепчет он. Его губы едва шевелятся.

— Нет, не прекращу! — продолжаю я свою истерику. Не могу просто пересилить свои чувства. — Это не игра, Кирилл! Это твоя жизнь! И моя тоже… если уж на то пошло…

Последние слова выдыхаю уже шёпотом. Сил не остаётся. Не могу ругаться на него. Это всё нервы. Всё в голове смешалось. Облегчение, любовь, злость, отчаяние… Настоящий коктейль под названием «Кирилл Воронин».

Он открывает глаза. Смотрит на меня.

— Испытываешь ко мне жалость? Поэтому приехала, Алиса? Не стоило.

Я застываю. Будто он мне пощёчину влепил. Задыхаюсь несколько мгновений.

Первый порыв — развернуться и убежать. Совсем обалдел! А второй… приходит осознание. Так вот почему он такой молчаливый и хмурый. Его гордость уязвлена.

Думает, что меня отпугивает его внешний вид? Думает, что я приехала к нему, потому что жалко стало? Вот же идиот!

— Да кто тебя жалеет-то?! — зло выплёвываю я. — Мне тебя не жалко! Я вообще-то переживала за тебя, придурок!

Он молчит, смотрит на меня исподлобья. В глазах плещется... что-то непонятное. Смесь удивления, растерянности и… надежды? Он будто и не верит в то, что слышит. Его взгляд мечется по моему лицу, пытаясь найти там хоть какое-то подтверждение моим словам.

Я не выдерживаю. Вся злость, вся боль, весь страх — всё вдруг отступает, оставляя лишь одну всепоглощающую потребность — быть рядом с ним. Просто обнять его, почувствовать его живым, настоящим.

И я позволяю себе реализовать этот порыв. Наклоняюсь и обнимаю его. Крепко-крепко. Прижимаюсь к нему всем телом. Чуть ли на кушетку не залезаю, стараясь впитать в себя его запах, его тепло. И плачу. Плачу от облегчения, от счастья, от пережитого ужаса. Потому что он и правда дурак. «Повезло» мне несказанно.

Умная девочка Алиса нашла себе глупого мажора с раздутым эго, внутри которого, оказывается, прячется неуверенный в себе мальчик.

— Идиот, ты, Кирилл, — шепчу я, захлебываясь слезами. — Идиот…

Он застывает. Не обнимает в ответ. Кажется, что он боится пошевелиться, боится спугнуть это мгновение. Молчит, а потом… потом его руки робко, неуверенно обвивают меня. Словно он сомневается, можно ли ему это делать.

Медленно одной рукой подтягивает меня за подбородок к себе и целует.

Поцелуй получается скомканным, неловким. Его губы сухие и немного потрескавшиеся. Он пахнет лекарствами и чем-то… металлическим. Но мне всё равно. Сейчас это самый лучший запах в мире. Я отвечаю на поцелуй, прижимаюсь к нему ещё сильнее.

Обезболивающие и антибиотики пьянят его, но он все равно Кирилл. Мой Кирилл. Идиот, конечно. Но мой.

Глава 40. Искушение

Ощущение, будто я прописалась в больнице. Каждую свободную минуту я провожу здесь. Вот и отличие обычного пациента от богатого. Отдельная вип-палата позволяет творить всё, что захочешь. Например, бывать в часы, когда для других вход воспрещён.

Мы с Кириллом общаемся. Много общаемся. Валяемся с ним на его кушетке, обнимаемся, смотрим киношки, слушаем музыку, болтаем и… целуемся. Медленно, неторопливо, не переходя грани. Вот и всё.

Теперь официально я стала девушкой Ворона. Об этом гудит весь универ, о его падении, о том, что мы теперь вместе. Строят догадки и предположения, что случилось, как так вышло. Но спасибо его друзьям — они молчат.

И я тоже делаю вид, что не понимаю из-за чего весь сыр-бор. Будто мы с ним не расставались, будто никакой драмы не было, после которой он напился и полетел на байке развеяться…

Я уговариваю его не торопиться выписываться из больницы. Всё-таки сотрясение мозга. Но этот упрямец твёрдо настроен вернуться домой под расписку. Говорит, что будет лечиться там, но я-то знаю — придётся за ним приглядывать.

Обязательно забудет таблетки какие-то выпить. И вообще… Ну что поделать, если я переживаю за него? Теперь-то я в курсе, что он может творить всякие глупости.

Ворчу, как положено, но при этом мечтаю увидеть его наконец-то вне стен больницы, чтобы все страшное осталось наконец-таки позади.

Да, это его падение послужило толчком, чтобы осмыслить мои чувства к нему, сделать определённые выводы. Но я все ещё злюсь на него и каждый раз напоминаю, что он поступил глупо.

Кирилл будто бы поверить не может, что я рядом.

Он как-то мне сказал фразу, которая меня теперь преследует. Дурной.

— Если бы я знал, что стоит мне чуть ли не убиться, и ты станешь моей, то я бы давно это сделал…

Очень хотелось мне его побить в тот момент. Но я сдержалась. Куда уж ещё, и так весь в ссадинах…

Дядя уехал домой и пообещал, что не будет рассказывать родителям о том, что я втрескалась в мажора, который на меня спорил. Спасибо ему за это. Потому что… сложно всё. Я сама себя понять не могу, а родители уж подавно бы не поняли.

Как можно было так попасть? Как можно было отдать своё сердце такому парню, как Кирилл? Не знаю. Надеюсь только, что я не совершаю ошибку, позволяя себе всё больше и больше погружаться в эти отношения. Позволяя себе думать, что это надолго. Что мы с ним… теперь будем вместе. Без всякого обмана. По-настоящему.

* * *

Наступает день выписки, я отпрашиваюсь с пар и лечу в больницу на такси. А там… встречаюсь с родителями Кирилла. Костя в школе, как мне говорит его мама. Она как всегда рада меня видеть, расплывается в улыбке и обнимает как родную. Папа же немногословен. Как