и я тебя никогда не обманывал. Так что не могу разбрасываться такими словами. Но на мою поддержку можешь рассчитывать всегда, Алис. Помнишь, как ты разбила коленку на велосипеде и ревела? Я же честно признался, что будет недели две заживать, так и случилось, — Антон пытается пошутить, но получается как-то натянуто. Он протягивает руку и сжимает мою ладонь. — Мы сейчас приедем, и всё узнаем. И если надо, я подниму там всех врачей на уши.

Сокол, сидевший все это время тихо на заднем сиденье, вдруг издает какой-то невнятный звук. Что-то вроде удивленного выдоха.

— Подождите, то есть, Антон Захарович… — запинается Даня и словно бы подбирает правильные слова. — Вы — дядя Алисы?

Антон кидает на него мимолетный взгляд в зеркало заднего вида.

— Ну да. А что?

Он слегка приподнимает бровь, явно не понимая, к чему этот вопрос.

Сокол откидывается на спинку сиденья и проводит рукой по волосам, будто ему резко стало жарко.

— Ничего. Просто... не знал. Никогда бы не подумал.

Краем глаза ловлю на себе его взгляд. И в нём мелькает какое-то... просветление? Будто до него только сейчас дошла какая-то важная информация.

А мне всё равно, что он там думает. Вот серьёзно. Теперь всё равно. Все мои мысли только о Кирилле. Только бы всё обошлось. И тогда... Тогда я, наверное, смогу дышать дальше.

Мы въезжаем в ворота больницы, летим по дорожке, пугая прохожих. Но дядя не церемонится. Доставил нас с ветерком, зато быстро. Может ещё пара-тройка штрафов ему придёт за такие выкрутасы на дороге.

Антон ювелирно паркует свой внедорожник, и мы высыпаемся из машины, словно горох из прохудившегося мешка. Даня первым выпрыгивает, помогает Кате выбраться. Я выхожу самостоятельно и тут же замираю.

Рядом с нами с визгом останавливается кроссовер бентли. Из него вылетают трое. Заплаканная женщина с опухшими от слёз глазами, хмурый мужчина с тяжелыми морщинами на лбу, и совсем ещё юный мальчик, лет двенадцати, с испуганным взглядом.

И… мои глаза приковываются к парнишке. Очень уж он похож… на Кирилла. Ещё и замечаю, как Сокол идёт вперёд, будто встретил старых знакомых.

Эта печальная семья бросает взгляд в нашу сторону. Женщина останавливается, словно наткнувшись на невидимую стену, и выдыхает, глядя прямо на меня. В её глазах плещется смесь отчаяния и... узнавания?

— Это... ты! — говорит она и её голос дрожит.

Я непонимающе хмурю брови. Кто это? Почему она так на меня смотрит? В голове ни единой мысли, где мы могли пересекаться.

— Девушка моего сына. Алиса, так ведь? — продолжает она, и эти слова оглушают меня, словно удар молнии. — Идем скорее.

Что? Это… мама Воронина и… она меня откуда-то знает?

Глава 38. Он мне нужен

Я стою на месте в полном трансе. Не могу пошевелиться. Девушка... её сына? С чего она так решила? Я же никогда не виделась с родителями Кирилла. Он никогда не говорил, что собирается меня с ними познакомить.

Да мы вообще как-то… не строили с ним планов на будущее…

И назвать то, что было между нами «встречаниями», будет не совсем верно…

Как же так? Получается, Кирилл обо мне рассказывал родителям? Показывал фотографии? Это же… невозможно. Это какая-то странная… ошибка? Или… или нет…

— Прости, Алис. Я знаю, что мы не знакомы. Меня зовут Татьяна Викторовна… Просто Кирилл много говорил о тебе. И, конечно, я просила показать эту таинственную незнакомку, вскружившую ему голову, — мама Ворона мягко улыбается, справившись со своими чувствами и своим шоком.

А вот мне сложно. Я бормочу «здравствуйте», но это всё, на что меня хватает. Не могу сейчас осмыслить полученную информацию. Ведь это… идёт вразрез со всем, что я себе надумала.

— Давайте-ка всей компанией уже отправимся в больницу. А со знакомствами потом разберёмся, — громко говорит папа Кирилла и размашистым шагом идёт ко входу.

Татьяна Викторовна тут же бросается за ним следом. Соколовский тоже. А вот я… не могу отмереть. Просто смотрю вперёд и понимаю, что картинка размывается. Давление, переживания… Не знаю. Как бы вообще дойти до больницы.

Антон кладет мне руку на плечо, ощутимо сжимая.

— Алис? Ты в порядке?

Я вроде и не слышу его, но не могу ответить. Просто киваю.

Антон подталкивает меня вперёд. И я иду. В голове проносятся разные мысли. Но мозг цепляется за слова Татьяны Викторовны. «Много говорил», «таинственная незнакомка, вскружившая ему голову»…

Не клеится! Ничего не клеится! И, кажется… я делала всё не так. Отталкивала Кирилла, а он… всё-таки хотел того, что озвучивал? Хотел быть со мной? Я не верила ему, а он был… искренен был со мной?

Катя что-то шепчет, пытается привести меня в чувства, но её слова тонут где-то за задворках моего сознания. Надо бы включиться, но не получается. Я превратилась в технику, которая зависла. Вот бы кто стукнул меня, чтобы я пришла в себя.

— Алиса, — вдруг выводит меня из анабиозного состояния мальчик.

Я перевожу на него взгляд. Надо же. Он не побежал за родителями, а идёт рядом со мной. Рассматривает меня.

— Я — Костя. Брат Кирилла.

— Привет, Костя, — отвечаю на автомате.

— Всё же будет хорошо, да?

И такой взгляд у него… Как у маленького заплутавшего котёнка. Что ж… Самое время соврать. Не могу я как Антон рубить правду-матку. Этот мальчик надеется, что с Кириллом всё в порядке будет, ну и кто я такая, чтобы забирать у него эту надежду?

Тем более, ничего пока непонятно. А значит… есть шанс, что всё обойдётся. Что он придёт в себя, что он не так серьёзно ранен. Вот только в груди всё сдавливает. Будто я сама себя пытаюсь обмануть.

— Обязательно, — выдыхаю я.

Костя тянется ко мне и берёт за руку. Это… странно. Но я не возражаю. Почему-то он решил, что я могу выступить в роли группы поддержки. Хотя у меня ощущение, будто мне самой не помешает помощь в этом деле.

Так мы и входим в здание больницы.

Белые стены давят, пахнет лекарствами и каким-то всеобщим отчаянием. Ужасно. Всё тут такое… тяжёлое. Будто впереди нас ждёт безысходность. И нужно просто смириться. Но… но я не хочу смиряться.

Я хочу, чтобы с Кириллом всё было хорошо. Я не готова его терять. Нет. Мы ведь ничего не выяснили, не прояснили. Он… нужен мне. Нужен!

Костя не отпускает мою руку, его ладошка горячая и немного влажная. Мне неловко, я будто присвоила себе чужое горе. Я же никто для этой семьи,