него в трубке голос был занятой. Он мне короткое «Кирюха, ты вернулся, хорошо, скоро перезвоню с подробностями» — и всё. Что-то у него в штабе варится.

— Приму к сведению.

Он встал, оперся на палочку. Пошёл из ротной — медленно, но уже не с такой осторожностью, как вчера.

К десяти я был у Ржевского в лазарете. Он сидел в подушках выше, чем раньше, — Ляшко вчера разрешил по полтора часа в день в полусидячем положении.

— Мезенцев. С освобождением.

— Ваше высокоблагородие.

— Как себя чувствуете? Неделя прошла — без срывов?

— Без срывов, ваше высокоблагородие. Я ночью сплю нормально, голова держится. Ляшко меня позавчера осмотрел, переутомления не нашёл.

— Хорошо. Сегодня я вас буду занимать больше, чем обычно. У меня по вашей линии связи со штабом полка на ближайшие сутки работа.

— Слушаю.

— Добрынин мне через Ляшко утром передал: у штаба дивизии пересмотрены сроки перебазирования. Нас выдвигают не с двадцать первого декабря, а с тринадцатого. Выход на марш — послезавтра утром, в шесть.

Я остановился в приёме воздуха на секунду.

— Ваше высокоблагородие, это — через два дня.

— Через два дня. В штабе дивизии, судя по всему, пришла срочная разнарядка из штаба армии. Наше место на блокадной линии Перемышля должен занять сто двадцать девятый до середины декабря — такова новая директива. Вместе с нами идёт весь дивизионный госпиталь, в котором у Ляшко его палата, в том числе я и новопоступившие раненые. Всё на повозках. Я в обозе еду отдельно, в санитарной.

— Сестра Чернова?

— Она с полком не идёт. Её десять дней прикомандирования истекают восемнадцатого декабря, её до того дня оставляют при дивизионном санитарном отряде на прежнем месте. После восемнадцатого она возвращается в Бессарабскую дивизию.

— Понял.

Я это, по чести, предвидел — с момента, когда Ляшко вчера согласовывал наше с ней свидание на среду в пятнадцать часов, я уже понимал, что среда может оказаться у меня и её последней встречей. Ржевский подтвердил это окончательно.

— Мезенцев.

— Да, ваше высокоблагородие.

— У вас сегодня и завтра — много дел по подготовке к маршу. Я вам их разверну через минуту. Но первое, что я вам сейчас скажу: ваше свидание с сестрой Черновой завтра в пятнадцать часов — остаётся в плане. Вы туда пойдёте. Это не служебное, это личное, и я это как командир полка через вас транслирую: Добрынин разрешает. Он мне утром про это через Ляшко тоже передал, я к этому ваше внимание отдельно обращаю.

— Благодарю, ваше высокоблагородие.

— Теперь по маршу. Готовы записывать?

Я вынул планшет, открыл на чистой странице.

Ржевский продиктовал мне на полчаса:

Выход на марш — тринадцатого декабря в шесть утра. Порядок колонны: первый батальон в голове, второй в середине, третий в хвосте. Четвёртая рота — в голове второго батальона. Ковальчук во главе роты. Бугров по хозяйственной части при обозе своего взвода. Дорохов в авангарде, в разведывательной группе роты, с двумя ефрейторами и шестью рядовыми.

Обоз полковой — двенадцать повозок: продовольствие, боекомплект, санитарное имущество, офицерские вещи. Санитарная повозка отдельная: в ней я сам, плюс трое тяжело раненых (Прокопенко из иваньковской полуроты с воспалением лёгких, один рядовой из первой роты с осколочным в брюшную полость, один из третьей роты с переломом). Ляшко и его санитары едут верхом и пешком сопровождением при санитарной повозке.

Маршрут: сорок семь вёрст, три дня пешком. Первая остановка — деревня Зволень, тридцать вёрст от нас, через восемнадцать вёрст первого дня. Вторая остановка — село Замковичи, через шестнадцать вёрст второго дня. Третий день — тринадцать вёрст, выход к новой позиции на блокадной линии юго-западнее Перемышля. Там нас должен ждать отстающий представитель штаба дивизии с уточнениями по расстановке.

Фёдор Тихонович при обозе, при моих вещах и при вашем планшете. Вашу личную тетрадь вы, Мезенцев, берёте с собой в шинель, не в обоз. — Он на этой фразе на меня коротко взглянул; я понял, что он в ноябре, видимо, у Фёдора Тихоновича замечал, что тот из-под тюфяка иногда эту тетрадь проветривает, и Ржевский это отметил, не придав значения. — Если обоз потеряется в дороге — а это бывает, — ваши личные записки должны остаться с вами.

Лазарет: Ляшко идёт с нами, сестра Чернова остаётся до восемнадцатого декабря в дивизионном. Её пациенты, кроме тех, кто едет с нами санитарной повозкой, передаются сестре Соколовой из дивизионного отряда по одному.

— Ваше высокоблагородие, — я поднял голову, — это очень много за два дня.

— Много. Я вам приоритеты дам.

Он продиктовал:

Сегодня десятого вечером: передать Ковальчуку маршевый приказ от моего имени, получить от него подтверждение по составу роты. Проверить с Бугровым обоз. Проверить с Дороховым авангардную группу — там у него в списке должны быть люди отдохнувшие, не раненые. Иванькову передать новый порядок по его полуроте, она идёт в составе третьего батальона, поэтому меняет место в колонне. Леонтьеву предупредить о передислокации телефонной станции.

Завтра одиннадцатого утром: обход с Ковальчуком по всему расположению роты, проверка подготовки к маршу. В пятнадцать часов — свидание с сестрой Черновой в лазарете. В вечер — последняя координация с Добрыниным по телефону.

Тринадцатого в пять утра — рота в строю, сбор. В шесть — выход.

— Понял, ваше высокоблагородие. Я всё сделаю.

— Я знаю, Мезенцев. Я вас за эту неделю уже успел в этом убедиться. Идите.

Остаток десятого декабря я провёл в беготне. Ковальчук принял маршевый приказ без лишних вопросов, как я и ожидал: он за три часа в ротной успел войти в курс по всем мелочам, которые у меня в голове накопились за неделю, и, выслушав приказ, сразу включился в работу. Бугров по обозу доложил, что у него шесть повозок уже почти готовы, ещё четыре — к утру одиннадцатого, две — только к двенадцатому: у одной сломана ось, её сегодня меняют полковые кузнецы. Дорохов по авангарду доложил, что у него все восемь человек в наличии, все отдохнувшие, он с ними с утра одиннадцатого проведёт инструктаж. Иваньков, когда я к нему пришёл на правый стык, коротко расчистил со мной новое расписание по колонне, и у меня с ним никаких уточнений не осталось. Леонтьев подтвердил готовность к передислокации телефонной станции.

К семи вечера я вернулся в свою землянку. Фёдор Тихонович уже собирал вещи. У него на рундуке аккуратно лежала