Родион уже чувствовал это однажды — пять лет и один месяц назад, когда огонь просыпался в Артёме в первый раз. Тогда ладонь так же полыхнула жаром и так же пошла чужой пульсацией, и он бежал через весь дом в детскую в доспехе поверх ночной рубашки.

Родион перевернул ладонь, сжал её в кулак и прижал к столешнице. Кулак продолжал пульсировать тем же чужим ритмом, который он чувствовал пять лет назад. У каждого огневика Морнов огонь лежал в ядре чуть по-своему, как почерк, и Родион за сорок с лишним лет научился различать своих по этому внутреннему почерку так же ясно, как различал их голоса у себя за обеденным столом.

Огонь, шедший сейчас с востока, он знал до последней линии.

Это был Артём…

Родион не мог поверить в происходящее. Нет, сам огонь он чувствовал ясно, до последней капли. А вот поверить тому, кому этот огонь принадлежит, не мог. Позднее пробуждение считалось настолько редким явлением, что за все века существования Империи таких случаев набралось бы в лучшем случае два или три. Родион за всю жизнь ни разу не рассматривал эту возможность всерьёз, и начинать рассматривать её сейчас было уже поздно. Дар разгорался в ладони слишком плотно, чтобы в нём можно было ошибиться.

Маги или солгали, или ошиблись. Огонь в мальчике был всё это время — просто лежал глубже, чем дотягивались их способности, и ждал своего часа. А час этот настал только сейчас.

Родион сидел неподвижно, сжав ладонь в кулак, и вдруг почувствовал, как у него сами собой дрогнули уголки рта. Изнутри поднялся короткий сухой смешок и вырвался наружу раньше, чем граф успел его удержать. А следом за ним — ещё один.

И ещё.

Родион смеялся один в кабинете, прижав ладонь к груди, в которой шла пульсация родового огня его старшего сына. Смеялся не натужно, не истерично, а так, как смеётся человек, которому после долгой болезни вдруг сказали, что дело не в болезни, а в неверном диагнозе. И болезни никогда не было, и умирать не придётся, и можно дальше жить.

Он не мог остановиться. Тридцать лет пророчества, которого он так боялся, сейчас рассыпались у него на глазах. Сын был жив. Огонь в нём пробился сам. И убивать никого не придётся.

Родион смеялся, и по щекам у него текли слёзы, которых он не замечал. А потом свеча на столе неожиданно мигнула от сквозняка, и граф поднял голову.

В углу кабинета, между книжным шкафом и окном, там, куда свеча не доставала и тень лежала плотно, стояла молодая женщина. Лет двадцати пяти, может младше. Короткие тёмные волосы, простой серый плащ до пола. А на правой щеке, от подбородка к виску, тянулась сеть густых оранжевых узоров.

Эти узоры Родион знал, хотя видел их всего раз в жизни. И смех в нём оборвался сам собой.

А вот женщина улыбалась. Спокойно и почти мягко, как улыбаются своему давнему знакомому, которого искренне рад увидеть.

— Мой срок прошёл, Морн, — негромко сказала она. — А у силы огня появился новый наследник. Так что радуйся, граф. И горюй. Этот огонь в своё время поднимет твой род выше всех Великих Домов Империи. Или сожжёт его до последнего камня. А какой из двух путей выберет новый наследник, не ведомо даже ему самому…

Глава 11

Ход за мной

Дверь за Надеждой и Сизым закрылась, колокольчик под притолокой коротко звякнул, и Серафима бросилась ко мне.

Она оказалась на мне раньше, чем я успел что-то сообразить. Оседлала, прижалась бёдрами, вдавила меня в подушку ладонями на плечах, и я сквозь зубы втянул воздух, потому что рёбра тут же отозвались такой волной, что перед глазами на секунду потемнело.

— Сим, — выдохнул я. — Потише, мать твою…

Но она не услышала. Или услышала, но ей было плевать. Её ладони уже легли мне на щёки, и привычный криомантский холод лёг на мои раскалённые от жара скулы так, что я едва не застонал от облегчения. Только ладони у неё при этом мелко подрагивали, и вот это было уже совсем не похоже на Серафиму.

А потом она впилась в меня жарким поцелуем.

— Я не могла больше, — выдохнула она мне в губы между короткими, рваными вдохами. — Артём, я не могла больше ждать…

Я поймал её за затылок, вплёл пальцы в волосы и притянул к себе. Она тихо застонала мне в губы, подалась ближе, прижалась к моей груди всем телом, и я почувствовал, как у неё под камзолом часто, рывками, колотится сердце.

— Я думала, ты не выкарабкаешься… — шептала она мне в губы. — Артём, я думала…

— Ну выкарабкался же, чего волноваться?

— Мне сказали, что ты прямо на пороге упал. Что весь белый был, что…

Она говорила это мне в губы, и я чувствовал, как у неё дрожат руки на моих щеках.

А потом поцеловала снова, и поцелуй этот был уже совсем другим. Страх из него ушёл, и на его место встало то, что женщина делает с мужиком, когда убедилась, что он живой и никуда от неё больше не денется.

Её пальцы прошлись мне по груди, а потом она отстранилась и взялась за пуговицы собственного камзола. Одна… вторая… третья… Камзол распахнулся, и под ним ничего не оказалось. Я медленно провёл ладонью от ключиц вниз и почувствовал, как под моей рукой её грудь тяжелеет и наливается, а сама Серафима коротко выдыхает мне куда-то в висок.

И тут краем глаза посмотрел на свою правую руку. От неё шёл пар, повязка под рукавом жгла сквозь ткань, а над самой ладонью, прямо над узором Оценки, плясали мелкие рыжие всполохи — совсем короткие, но шустрые и деловитые, как искры от сырого полена в печи.

— Сим, стой…

Она замерла.

— Что?

Я молча поднял правую руку, чтобы она сама увидела.

Серафима перевела взгляд с меня на мою ладонь, на которой всполохи в этот момент как раз устроили особо оживлённый хоровод, и обратно на меня. В её глазах всё сложилось без слов — соображала Озёрова быстро, особенно в таких делах, где надо переключаться с одной задачи на другую.

— Родовая магия?

— Нет, блин, преждевременное пламяиспускание.

Серафима шлёпнула меня ладонью по плечу.

— Артёёём, ну я же серьёзно.

— И я серьёзно, Сим. Если коротко — сильные эмоции мне сейчас, похоже, категорически противопоказаны. Огонь на любой скачок отзывается,