замешанное на плохо скрываемом снисхождении. Глава казанской академии, грузный мужчина с редеющими волосами, листал программу турнира с видом учёного, изучающего детскую книжку с картинками. Его помощник, декан, наклонился к нему и заговорил негромко, но достаточно отчётливо, чтобы голос разнёсся по соседним рядам:

— Илья Андреевич, вы видели их программу? Дуэли, групповой захват точки, Бездушные на полосе… Это не магический турнир, это ярмарочные бои, — он фыркнул, перелистнув страницу и ткнув пальцем в расписание. — Где теоретическая олимпиада? Где защита магического исследований и разработок перед жюри? Где, в конце концов, торжественный приём с банкетом? На любом нормальном публичном мероприятии ещё до начала первого дня полагается приём от принимающей стороны с выступлениями, с угощением, с возможностью обсудить научные вопросы в непринуждённой обстановке…

Декан произнёс «обсудить научные вопросы» с такой тоской в голосе, что любому, кто хоть раз бывал на подобных мероприятиях, стало очевидно: единственное, что этот человек намеревался изучать в непринуждённой обстановке, это содержимое чужих бутылок.

Казанский ректор хмыкнул, не отрываясь от программы:

— Не расстраивайтесь, Валерий Поликарпович, давайте лучше посмотрим на балаган Платонова. Хоть развлечёмся.

Чуть левее, в свите рязанского ректора, двое мужчин в добротных костюмах демонстративно оглядывали полигон, переводя взгляд с каменных трибун на защитные барьеры и обратно с выражением людей, оценивающих провинциальный постоялый двор. Один из них, сухопарый тип с аккуратно подстриженными бакенбардами, обронил негромко, но и не пытаясь шептать:

— Ну, хоть посмотрим, чему можно научить за полгода в сарае.

Его собеседник, полноватый мужчина с золотой цепочкой от часов, перекинутой через жилет, откликнулся с ленивой усмешкой:

— Третий дивизион против первого. Хоть не с позором выступят — уже достижение.

Оба негромко рассмеялись, и сухопарый ещё раз обвёл взглядом арену, качая головой с видом снисходительного сожаления.

Тверской ректор, сидевший через проход, повернул голову и окинул обоих взглядом поверх очков. Всю дорогу от гостевых корпусов до полигона его делегация прошла через территорию университетского городка: мимо пятнадцати зданий из светлого известняка, мимо трёхэтажной библиотеки с полукруглой ротондой, мимо главного корпуса с тридцатиметровым куполом без единой опорной колонны, мимо лабораторного корпуса, чьи стены были усилены на случай взрывов, мимо ботанического сада с Реликтами, которых половина академий Содружества не видела и в каталогах. Ректор поправил очки и произнёс ровным, почти скучающим тоном:

— Любопытные вещи говорите, господа… Если это сарай, то мне страшно подумать, как вы называете собственную академию на два этажа в одном корпусе.

— Сельский туалет! — раздался голос сзади, но, когда представители рязанской делегации развернулись, найти шутника они не смогли.

Я слышал каждое слово и не стал реагировать, потому что вместо меня лучше всего ответят наши ученики. Вместо этого поднялся с места, подошёл к краю балкона и дождался, пока артефакт-усилитель голоса, закреплённый на перилах, мигнёт зелёным, подтвердив готовность.

— Добро пожаловать в Угрюм, — произнёс я, обращаясь ко всем трибунам. — Этот турнир задумывался, чтобы ответить на один вопрос: можно ли за полтора-два года подготовить мага, способного конкурировать с выпускниками лучших академий Содружества? Сегодня вы получите ответ. Правила турнира вы получили заранее. Здесь не будет ни олимпиад, ни докладов, ни банкетов, ни торжественных речей на два часа. Здесь будет лишь то, что определяет цену мага: наглядный результат. Кому-то это покажется грубым. Бездушным тоже кажется грубым, когда их убивают, ведь они привыкли к безнаказанности. Начинаем и пусть победит достойнейший!

Речь была короткой. Я не любил болтать перед толпой, если того не требовала ситуация. Следом поднялся Старицкий, глава реформированного Академического совета, худощавый мужчина лет тридцати, который с момента занятия почётной должности немножко раздобрел.

Он произнёс несколько фраз о том, что качество магического образования в Содружестве должно расти, что подобные межкняжеские состязания станут доброй традицией, и что Совет рад выступить гарантом честности судейства. Старицкий говорил гладко и взвешенно, легитимизируя турнир одним фактом своего присутствия.

Правила первого этапа были просты до прозрачности. Артефакты-регистраторы фиксировали объективные показатели каждого участника: скорость плетения заклинания, точность контроля, стабильность энергетической структуры, объём пропущенной через мага энергии. Цифры выводились на табло в реальном времени, и побеждал тот, чьи показатели оказывались выше. Минимальный простор для нечестного судейства, никаких субъективных баллов за «красоту исполнения» или «академическую традицию». Участвовали отдельные ученики от всех семи академий в индивидуальном зачёте.

* * *

Павел Одинцов стоял у края площадки, разминая пальцы. Высокий блондин с резко очерченными скулами и холодными светлыми глазами, год назад он был воплощением сословной спеси, младшим сыном костромского боярина, привыкшим смотреть на простолюдинов сверху вниз. Он называл их «чернью» в столовой, он демонстративно садился за отдельный стол, он кривился, когда крестьянский сын задевал его локтем в коридоре. Потом были месяцы тренировок, командных полос препятствий, из которых невозможно выбраться поодиночке, были ночные дежурства плечом к плечу с людьми, которых он ещё вчера презирал. Была война с Муромом, где Одинцов вместе с Воскобойниковым и Вороновым зачищал снайперские позиции под Булатниково, и после того боя вопрос, какая кровь льётся в чьих жилах, перестал для Павла значить хоть что-то.

Первым состязанием в программе значилась скорость плетения заклинаний, и задание было предельно простым: пробить стандартный защитный контур третьего порядка за минимальное время. Артефакт-регистратор на штативе, направленный на площадку, фиксировал каждую сотую долю секунды от момента начала формирования заклинания до разрушения контура.

Противник от московской делегации оказался знакомым. Одинцов узнал его сразу, и по тому, как дёрнулся его подбородок, было очевидно, что встреча не доставила ему никакого удовольствия. Москвич, высокий парень в щегольском пиджаке с вышитым гербом, выйдя, на площадку, крикнул так, чтобы слышали на трибунах:

— Одинцов! Павлуша! Вот так встреча! Рад тебя видеть, давно не виделись! Как жизнь, как семья?

Трибуны видели обаятельного молодого человека, который искренне приветствует старого приятеля. Московская делегация одобрительно кивала. Кто-то из зрителей улыбнулся, тронутый этой сценой. Москвич приобнял Павла за плечо, подвёл ближе, и только тогда, наклонившись к самому уху, заговорил вполголоса, не переставая улыбаться:

— Слышал, ты теперь с мужиками ешь из одной миски? Отец тебя в Угрюм сослал или ты сам сбежал? Ну ничего, кому-то же надо и крестьянских детишек учить грамоте, верно?

Со стороны это выглядело как дружеское напутствие перед выходом на площадку. Ни один зритель даже с первого ряда не расслышал слов. Расчёт был безупречен: публичная вежливость, за которой не спрячешь ответной резкости, потому что для всех вокруг москвич «просто поздоровался со старым другом». А каждое слово летело не столько в Павла, сколько в его отца, намекая, что старый боярин совершил