ради большего дохода. Или уйти на собственный надел с подъёмными, если хочет полной независимости. Три варианта вместо нуля. В каждом из них он свободный человек, а не собственность. И в первых двух случаях главное, что он получает, — доступ к инфраструктуре и технике. Всему тому, чего на собственном наделе у него не будет ещё лет двадцать. Помещик больше не хозяин крестьянской души, он владелец инфраструктуры, к которой людям выгодно подключаться. Именно поэтому толковый помещик не разорится — к нему придут добровольно.

Воскобойников некоторое время молчал, перелистывая блокнот и сверяя мысленно новую схему с цифрами, которые собирал весь год. Морозов вертел в руках карандаш.

— Пилотный проект уже запущен, — сказал я. — В нём восемнадцать деревень. Добавим ещё несколько, чтобы охватить обе формы хозяйствования. Мне нужны деревни каждого типа для сравнения результатов. Никита Дмитриевич, Мирон Никонович, — доработайте схему. Критерии отнесения помещика к служилому или земельному дворянству. Порог урожайности, ниже которого помещик лишается льготы. Механизм выдачи подъёмных крестьянам, которые хотят уйти на собственный надел. Жду через две недели.

Оба боярина встали. Морозов собрал свои таблицы и аккуратно убрал в папку. Воскобойников спрятал блокнот во внутренний карман.

— Не подведём, Ваша Светлость, — сказал Воскобойников.

Морозов коротко кивнул — всё так же не как подданный, а как боевой товарищ, получивший приказ, в который верит.

В этот момент дверь кабинета открылась без стука. Вошла Василиса, окинув быстрым взглядом бояр, поднимавшихся с кресел.

— Не буду отвлекать надолго, — бросила она, дождавшись, пока те выйдут. — Последняя делегация прибыла полчаса назад, — сообщила она, прислонившись плечом к косяку. — Новгородцы… Разместили в восточном крыле. Их наставник уже успел осмотреть арену и поинтересоваться, правда ли, что наши ученики тренируются с боевыми заклинаниями на Бездушных, а не на учебных муляжах.

— И что ты ответила?

Василиса чуть приподняла бровь и хмыкнула.

— Что послезавтра он увидит сам.

Княжна кивнула и вышла. Послезавтра в Угрюме станет шумно.

Глава 11

Утреннее солнце ударило в глаза, когда я вышел на командирский балкон над полигоном. Тренировочное поле Академии, раскинувшееся между лабораторным корпусом и ботаническим садом, за последние две недели преобразилось до неузнаваемости. Геоманты подняли из утрамбованного грунта каменные трибуны в четыре яруса и выстроили их полукольцом вокруг центральной площадки, плотники обшили сиденья отшлифованными досками, а мастера Арсеньева закрепили на судейских ложах артефакты-регистраторы, чьи кристаллические линзы уже мерцали, прогреваясь перед работой. Постоянная полоса препятствий, знакомая каждому ученику академии, осталась на месте в дальнем конце поля, а перед ней были размечены зоны для отдельных дисциплин, отгороженные друг от друга защитными барьерами второго порядка.

За трибунами высились корпуса из светлого известняка, сплавленного магией в монолит, с массивными портиками и пилястрами в духе «северного классицизма», как назвал этот стиль фон Штайнер. Купол главного корпуса поблёскивал на солнце медной крышей. Полигон был лишь частью городка, а городок выглядел как маленькая крепость: каменная стена в три метра высотой с готическими зубцами, угловые башенки с декоративными горгульями, въездные ворота с двойными решётками из Сумеречной стали. Для гостей, привыкших к столичным академиям, это должно было стать первым сюрпризом. Для большинства и стало, судя по тому, как делегации притихли, когда их автомобили проехали через арку.

В Угрюме собралось семь академий: Великий Новгород, Тверь, Казань, Москва, Астрахань, Рязань и мы. Те, кто недавно откликнулся на вызов, брошенный мною больше года назад, когда Академический совет под руководством Крамского попытался задушить Угрюм бюрократическими удавками. Я тогда ответил через «Эфирнет» и «Пульс» открытым вызовом: через год мои ученики выйдут против лицензированных выпускников на открытом состязании, и пусть результаты рассудят, чья система обучения лучше. Публика взорвалась, студенческие бунты прокатились от Мурома до Твери, дебаты в Новгороде похоронили репутацию Белинского, а дуэль в Покрове поставила точку в жизни Крамского, который сгорел заживо на моих глазах.

С тех пор Академическим советом руководил Галактион Старицкий, который являлся моим союзником. Вызов как инструмент уничтожения старой системы свою актуальность потерял. Зато турнир как способ показать всему Содружеству, чего стоит Академия Угрюма, стал ещё важнее. Сроки сдвинулись из-за войн, штурмов, Гонов и всевозможных политических ураганов, навалившихся один за другим, поэтому вместо года времени прошло заметно больше.

Я прищурился, глядя на пёстрые штандарты семи академий, закреплённые на специальных стойках вдоль центральной аллеи. Мне нужна была не просто победа. Мне нужна была убедительная демонстрация, после которой ни один ректор не сможет отмахнуться от предложения пересмотреть программу обучения. Шесть подконтрольных мне княжеств означали шесть академий, которые я мог реформировать, и гладко это пройдёт лишь в одном случае: если каждый скептик увидит собственными глазами, что методика Угрюма работает лучше, чем всё, к чему они привыкли.

Я перевёл взгляд на гостевые ложи, уже заполнявшиеся людьми. Князь Голицын занял центральное место, одетый в тёмно-серый костюм без излишеств, если не считать бриллиантовых запонок. Союзник, крупнейший держатель облигаций Угрюма и отец Василисы. Рядом устроилась княгиня Разумовская, та самая, что поддержала меня публично ещё во время конфликта с Академическим советом, когда большинство предпочитало молчать в тряпочку. Она о чём-то переговаривалась с соседом по ложе, прикрывая рот веером, и по выражению её глаз я понял, что обсуждают не погоду.

Дальше сидел князь Мамлеев из Казани. Юркий, как уж в масле, этот человек всегда оказывался рядом с теми, кто побеждал, причём умудрялся выглядеть так, будто именно его присутствие обеспечило победу. Полноватый князь Долгоруков из Рязани занимал место чуть поодаль, сцепив пальцы на набалдашнике трости, лицо сосредоточенное и закрытое.

Отдельно, на позиции с лучшим обзором, сидел Михаил Посадник, лично прибывший из Великого Новгорода. Первый среди равных в Совете купцов, контролирующем Бастион, он не тратил своё время на вежливость. Когда-то Посадник вложил в Академию Угрюма политический капитал: заморозил финансирование старого Совета, проложил путь для новой системы образования, заключил соглашение о подготовке специалистов для своих торговых домов. Турнир для него являлся публичной проверкой сделанной ставки, и если Угрюм провалится, проиграет и он. А Посадник не из тех, кто легко прощает просчёты.

Ложа астраханской академии стояла особняком. Князь Вадбольский по какой-то странной причине не приехал. Возможно слишком хорошо помнил нашу последнюю встречу: окаменевшего дракона за окном тронного зала, базальтовые когти на террасе и унижение перед всем своим двором. Вместо него прибыл астраханский ректор, тощий мужчина с нервным тиком. Он, сидел один, жался к краю скамьи и старательно избегал чужих взглядов, словно надеялся, что о нём забудут.

В ложе ректоров царило скептическое любопытство,