class="p1">— Это… восхитительно, — прошептала я, и в голосе не было ни капли фальши. — У меня даже нет слов, чтобы описать…

Он нежно, почти застенчиво улыбнулся и медленно поднял руку.

— Тьма — это лишь отражение того, что в тебе, Æl’vyri, — тихо произнёс он. — Она не создаёт, она лишь проявляет. Если раньше в моей душе была лишь тьма войны, боли и пустоты… — Он прикрыл глаза, и между бровей залегла напряжённая складка.

Над его раскрытой ладонью из ничего, из сгустка самой тьмы, начала формироваться фигура. Сначала это был лишь шар, но он быстро растягивался, вытягиваясь в крылья. Из тьмы родилась бабочка — идеальной, хрупкой формы. Её крылья были чёрными, как ночь, но по самому краю светились тончайшей каймой фиолетового сияния — словно отголосок кристаллов вокруг.

— …То сейчас, глядя на тебя, в этой тьме проступают иные очертания.

Я не могла удержаться. Медленно, заворожённо, я протянула руку и осторожно коснулась кончиком пальца края её крыла. Оно было прохладным, шёлковистым и невероятно хрупким. От прикосновения бабочка вздрогнула, и её крылья затрепетали, рассыпая в воздухе крошечные искорки фиолетового света.

Я тихо рассмеялась — от чистого, детского восторга, которого не чувствовала уже много лет. В этот миг не было войны, ненависти, страха. Был только этот хрустальный грот, сияющее создание на моей руке и невыразимая, щемящая красота.

Бабочка, словно почувствовав моё настроение, перепорхнула с его ладони ко мне на палец. Её холодная, живая текстура ласкала кожу.

Я подняла руку выше, к самому сияющему скоплению кристаллов на потолке. Бабочка ещё мгновение посидела, а затем, будто поняв намёк, взмахнула крыльями и оторвалась. Она полетела вглубь пещеры, её тёмный силуэт растворяясь в переливчатом свете, пока не исчезла из виду, как сон.

Айз не отрывал от меня взгляда. Его глаза были полны изучающего света от кристаллов. Я не могла понять, как такой, как он, способен создавать что-то настолько хрупкое и прекрасное. Разум отказывался верить, но сердце… сердце уже сдалось под натиском этой немой, ослепительной красоты.

— Может, я и ошибалась, — тихо выдохнула я, не в силах солгать ни ему, ни себе в этом месте.

— В чём? — он сделал шаг ближе, и его голос, приглушённый акустикой пещеры, опустился шёпота. — В том, что я — монстр? Или в том, что даже во тьме, можно отыскать хрупкую красоту?

— Тьма действительно может быть прекрасной, — прошептала я, не отрывая взгляда от глубины грота, где лишь мгновение назад растворилась бабочка. — Оказывается, чем глубже в неё погружаешься, тем ярче различаешь оттенки. Тени обретают иную глубину, а редкие искры света вспыхивают ослепительно ярко.

Совсем на мгновение, на один удар сердца, между нами возникло что-то вроде понимания.

Расстояние, и так крошечное, исчезло совсем, когда он сделал последний шаг вперёд. Теперь нас разделяли лишь сантиметры, и всё его тело, его тепло ощущалось как магнитное поле.

— Когда я создавал её, — искренне произнёс он, — в моём сознании была только ты. Твоя обманчивая хрупкость — за ней скрывается сила, способная свернуть горы. То, как ты появилась в моей жизни и перекроила её под себя… Эти очаровательные глаза. А твоя улыбка… Чёрт, за одну эту улыбку я готов отдать все сокровища мира.

Его ладонь медленно поднялась и коснулась моего лица. Его большой палец осторожно, провёл по моей щеке.

Моё сердце, предательское сердце, забилось в такт его словам. Я не просто слышала их. Я чувствовала их истинность. Всей кожей, каждой клеткой ощущала вибрацию его искренности. И то, что я поймала от него в следующую секунду, заставило мой мир пошатнуться. Это не было простым чувством. Это был поток. Тёплый, тягучий, обволакивающий. Он струился от него ко мне, нежный и в то же время сокрушительный в своей силе. Я никогда не чувствовала ничего подобного — этой уязвимой, жаркой нежности, смешанной с глубокой, почти болезненной надеждой.

И разум мой, уставший от борьбы и ненависти, просто… сдался. В порыве, который был сильнее всех моих доводов, я прижалась к нему. Лбом к его груди, ладонями к его спине, вжимаясь в него так, будто хотела стереть ту крошечную дистанцию, что ещё оставалась. И растворилась в этом чувстве.

Его ладонь вдруг мягко прижала мою голову к его груди, словно он боялся, что я дёрнусь, покроюсь колючками и брошу в него новую порцию горечи.

— Ты веришь мне, моя Æl’vyri? — прошептал он прямо в мои волосы.

Я не верила ему. Разумом. Слишком много было лжи, боли и предательства. Но то, что я чувствовала сейчас, исходившее от него, — было чистейшей правдой. Оно пульсировало в воздухе между нами, жгло кожу там, где мы соприкасались. Если такой, как он, способен на это… способен ли он тогда и на милость? На прощение? На изменение?

— Я хочу тебе верить, — выдохнула я. — Но страх сковывает меня… Мы словно на разных берегах бездонной пропасти, и одного желания, пусть даже самого отчаянного, здесь недостаточно. Слишком многое изменилось, Айз. Ты — не человек, балансирующий между светом и тенью. Ты — сам мрак. Правитель бездны. И я не знаю, хватит ли во мне смелости… или в тебе — силы, способной одолеть эту тьму.

Он резко обхватил моё лицо обеими руками, приподняв его, и заставил встретиться с его взглядом. В его глазах бушевала буря — решимость, страх и что-то неистовое, готовое сорваться с цепи.

— Мне хватит смелости на нас двоих, — выдохнул он.

И прежде чем я успела что‑то ответить, его губы накрыли мои. Это не было нежно. Это было остро, жадно, почти жестоко. Его поцелуй обжигал, проникал сквозь кожу, зажигал огонь в каждой клеточке. Я плавилась под его натиском, растворялась, теряя волю, не в силах прервать это безумие.

Он не спрашивал разрешения. Он брал — и моё тело, предавая разум, откликалось, тянулось к нему, жаждало большего. Его язык ворвался в мой рот, нежно коснулся кончиком нёба — и от этой ласки по позвоночнику пробежал ток. Он исследовал меня, погружался глубже, требовал ответа, и я отдавалась без остатка.

Его руки обхватили мои бёдра — крепко, до боли, до хруста ткани платья. Я ощутила, как спина вжалась в холодную каменную стену, а его тело вдавило меня ещё сильнее. Под моими ладонями бешено билось его сердце — дикий ритм,