можешь поделиться с ним своей силой. Вы одной крови, Энни. Ваша связь сильна. Он не заберёт у тебя много — лишь столько, сколько нужно, чтобы поддержать его собственное естество, дать ему силы бороться с изменениями изнутри. Но это как может помочь, так и не сработать вовсе. — Он сделал паузу. — Есть и другой. Более долгий. Если ты дашь мне время, я найду иной способ. Но на это требуется больше времени. Намного больше. Есть один камень, что был давно украден твоим народом. Когда я верну его, он восстановит баланс силы. Мы перестанем испытывать эту боль. Мы снова станем теми, кем были всегда.

Слова повисли в воздухе, и потребовалась секунда, чтобы их смысл добрался до меня. Камень. Тот самый камень — Кернос. О котором говорила Фэлия. Который я должна была по её плану выкрасть и вернуть. И который, по словам Айза, мог исцелить. Вернуть их к прежнему облику. Если это правда, то возвращение камня значило не просто мир. Оно значило спасение для Кира. Оно значило, что он снова мог бы стать собой. Не полу-чудовищем, запертым в изменённом теле, а просто моим братом.

Внезапно план Фэлии обрёл новую, невероятно личную и острую значимость. Это было уже не просто абстрактное «спасение народов». Это был ключ к спасению моего брата. И сомнения, что грызли меня с момента её предложения, вдруг обрели другой вес.

И я поняла. Я просто не могу отказаться от её предложения.

Я отправлюсь наверх. Я найду этот камень и верну его. Чего бы мне это ни стоило. А потом… потом я выпрошу у Айза милость для моего народа. Если нужно — буду умолять на коленях.

Всё могло наладиться. Для всех. Мы могли жить, как жили наши предки — разделённые горами, но в мире. Мы не такие уж разные. Его народ, запертый в каменной темноте, просто хочет снова увидеть солнце. Разве можно их за это винить? Но и мой народ… люди не должны страдать за ошибки давно умерших предков.

— Скажи что-нибудь, Æl’vyri, — его голос вернул меня к реальности. Мы всё ещё медленно двигались на шеломе по безлюдному теперь тоннелю. — Я знаю, что всё это давит на тебя. Ты оказалась в чужом мире. Но если ты будешь рядом… если останешься со мной добровольно… я готов идти на уступки. На любые.

От его слов в груди стало тесно, воздуха не хватало. Они звучали как предложение. Как сделка. Но в них была и щемящая надежда.

— Как мне понять тебя? — выдохнула я, и голос дрогнул, сдавленный беззвучными слезами. — Как я могу тебе доверять, Айз? Ты столько всего сделал, что оттолкнуло. И теперь просишь быть меня рядом. Как?

Я не могла его простить. Не могла и не хотела. Но и уйти от этих слов, от этой странной, обжигающей искренности, тоже не получалось.

Он замолчал на долгое время. Слышен был лишь мерный топот шелома по камню.

— Рядом с тобой я чувствую… то, что давно умерло во мне, — он произнёс это медленно, словно пробуя слова на вкус, будто они были чуждыми даже ему самому. — Нет, даже не так. То, чего никогда во мне не существовало, вдруг пробудилось, расцвело вопреки всему. Если раньше я ненавидел людей за вашу слабость, за эту жестокую, слепую наивность… то ты показала мне иную грань. Ты показала, насколько сильными вы можете быть. Ты не сдалась. Ни перед страхом, ни перед болью, ни перед этой бездной, что вечно тянет вниз. Ты осталась собой. И в этом… есть своя красота. Своя непокорная сила. Та, которой мне всегда не хватало.

— Я вижу в тебе только монстра, который не знает человечности, — прошептала я, и каждое слово обжигало губы изнутри. — Ты такой, Айз. И ты не изменишься. Твой мир жесток и полон тьмы. Сначала ты грубо берёшь то, что хочешь, а потом, словно в насмешку, просишь прощения за свою грубость. Ты невыносим. Мои чувства к тебе неизменны. Я всё так же ненавижу тебя.

От собственных слов стало больно — не физически, а где-то глубже, в самой душе. Но я хотела их сказать. Хотела, чтобы он почувствовал этот клубок гнева, боли и страха, который клокотал во мне.

Он не ответил. Лишь натянул поводья, и шелом плавно замедлил шаг. Мы въехали под низкий каменный свод, и свет синего шара остался позади, сменившись густой темнотой.

— Ты даже не даёшь мне шанса показать тебе, — его голос в темноте прозвучал глухо. — Что я могу быть иным. Что даже тьма… может быть прекрасной, когда находится в верных руках.

— Прекрасной? — мой смешок отозвался эхом в пещере, резким и невесёлым. — Тьма не может быть прекрасной, Айз. Она может быть сильной. Могущественной. Даже… необходимой, чтобы скрыть то, что слишком больно видеть при свете. Но прекрасной? Прекрасное несёт жизнь. А тьма… она лишь поглощает её. Как бы ты ни старался её приукрасить.

Внезапно мы остановились. Айз спрыгнул с шелома и, не спрашивая, потянул меня за собой следом.

—Дальше узкий проход. Придётся идти пешком, — произнёс он, не ответив ни словом на мою тираду, и повёл к тёмному разлому в стене, который я раньше не заметила.

Я послушно двинулась за ним, протискиваясь в узкую щель. Камень шершавыми пальцами скреб по моей спине и груди, казалось, вот‑вот сомкнётся и раздавит. Дышать было тяжело — не только от тесноты.

Но вот впереди мелькнуло слабое мерцание. Сначала я подумала, что это игра света на моих глазах от недостатка воздуха. Но нет — на стенах узкого прохода плясали лёгкие, переливчатые отблески. Что-то яркое и живое отражалось там, впереди.

30. Чувства

Отчего так гадко на душе? Я ведь всё правильно сказала. Он — враг. Монстр. Так почему же мне противно от самой себя?

Когда мы наконец выбрались из узкого каменного прохода, я резко втянула воздух, задыхаясь от зрелища.

Сотни, нет, тысячи кристаллов. Они росли из стен, пола, свисали с потолка, как слёзы самой скалы. И светились. Не тусклым синим, а живым, внутренним сиянием, переливающимся от нежно-бирюзового до глубокого, бархатного фиолетового. Весь грот был залит этим мерцающим, переливчатым светом. Даже бледное лицо Айза, было усыпано крошечными разноцветными бликами.

Пещера уходила вдаль, растворяясь в сияющей дымке, и казалось, нет ей ни конца, ни края.