вчерашнего вечера лежала пластинка, всё ещё едва тёплая. «Настолько, что не спрашивают» — так Костя ответил мне тогда про подвал. А тут, я гляжу, уже и спрашивать не стали.

И коты ушли раньше, чем я проснулся. Вот что мне не понравилось больше всего…

Глава 13

На площадке между этажами я притормозил, упёрся ладонью в перила и честно спросил себя, зачем мне вообще сдался второй этаж. Лестница у нас в общаге всего в два пролёта, а в тот вечер я одолевал её как горный перевал, с передышкой. Тренер в клубе гонял меня на выносливость со знанием дела, короткими сшибками одна за другой, пока в глазах не поплыло, а под конец выдал своё ласковое «ну чего ты, две минуты остались». Две минуты я, между прочим, выстоял. Спасибо тем полувдохам, что по ночам выцарапываю у собственных лёгких. Ребро на сшибках отзывалось уже глухо, откуда-то издалека, потому что в кармане треников грелась медяшка со знаком, честно отрабатывая свои три рубля. Обратно, правда, я тащился примерно с энтузиазмом мокрого мешка. Сумка с формой оттягивала плечо, костяшки на правой саднили, и весь мой план на вечер умещался в два слова: дверь, кровать.

Сложенный вчетверо листок так и лежал в кармане треников со вчерашнего утра. «Есть люди. Хотят поговорить. Сегодня в шесть.» В шесть я никого не искал, никуда не шел, и не потому, что забыл или струсил. Кто в первый раз пришёл по чужому свистку, тот потом ходит по свистку всегда, а мне с этими людьми, чую, ещё торговаться. Да и Дронов, закрывая моё дело, отдельно просил не попадаться, и открывать ему папку обратно ради чужого «поговорить» я не нанимался. Захотят — придут сами. Не захотят — значит, и товар им не нужен… Вряд-ли конечно, не такие это вроде люди. Значит скоро ждать гостей надо будет…

На втором этаже я свернул за угол. Коридор был занят, и я сбавил шаг.

От дальней лестницы, той, что выводит прямо во двор, навстречу мне шла Полина. Куртку она так и не запахнула, шарф болтался намотанный кое-как, а телефон несла в опущенной руке, экраном вниз. Ботинки на ней были те самые, на толстенной подошве, в которых она обычно грохочет так, что этажом ниже по её шагам можно сверять часы. Сейчас она ступала в них осторожно, будто боялась разбудить весь корпус. Волосы у неё были растрёпаны ветром, рыжая прядь прилипла к щеке у самого рта, а она её так и не тронула. Вот эта прядь меня и кольнула раньше, чем я успел сообразить почему. Та Полина, которую я знаю с сентября, смахнула бы её машинально, между делом, не переставая при этом тараторить про котлеты по четвергам.

Эта молчала.

Едва она вскинула голову и увидела меня, лицо у неё дрогнуло знакомо. Полина попыталась включить свой обычный свет, то самое «ДОБРОЕ УТРО, ВТОРОЙ ЭТАЖ» на полную яркость. Попыталась и сорвалась на полпути.

— Приве-ет… — выговорила она севшим голосом.

— Привет.

И всё. Ни «привет-привет-привет», ни новости, которая рвётся наружу и требует слушателя сию же секунду. В сумку мою нос она не сунула, про сбитые костяшки и про то, где я пропадал, тоже промолчала. Полина проскользнула мимо к своей двести восьмой. Разминулись мы в узком коридоре на расстоянии вытянутой руки.

Тут-то я её и прочитал, хотя, честное слово, не собирался.

Диагностикк я давно слушаю вполуха и высовываться ей не даю, иначе каждый встречный разворачивается перед тобой историей болезни, так что к концу недели ты сам просишься к лекарю. Я смог адаптировать восприятие, чтобы игнорировать все толпы людей вокруг. Только человек в остром состоянии пробивает любой глушитель. За те две секунды, пока Полина шла мимо, я успел снять с неё ровно то, что даёт в госпитале беглый осмотр перед сортировкой. Кортизол стоял у верхней границы, а это гормон долгой, вязкой тревоги, которую жуют час за часом. Адреналин, наоборот, откатывал после пика. Острое случилось раньше, ещё там, на улице, и уже прошло. Плечевой пояс у неё был стянут в тугой жгут до самого затылка, и от жгута тянуло выше, к горлу, сжатому спазмом. Слёзы подступали к самому краю. Горло вдобавок сушило, потому что с утра она, похоже, не сделала и глотка воды. Пролиться им она всё-таки не дала. Накатило это где-то во дворе или ещё дальше по дороге, а она дотерпела до двери и закрылась наглухо, на одном упрямстве…

Поймав себя на том, что стою вполоборота посреди коридора с сумкой на плече и смотрю ей вслед, я заставил себя отвернуться.

Дверь двести восьмой затворилась за ней мягко, почти беззвучно. Полина дверями хлопает, потому что в ней слишком много всего сразу и это всё выплёскивается наружу шумом. А сейчас створку она довела до щелчка руками, тихо. Свернулась там внутри и, похоже, просила её не трогать.

У своей двести седьмой я остановился, зажав ключ в кулаке.

Тянуло меня постучать и спросить, а как раз этого делать было нельзя. Под грудиной к вечеру набралось процентов двадцать. Хватило бы одного, чтобы распустить ей этот жгут за пару минут, разгладить, приглушить фон. Уснула бы спокойно, а утром списала бы всё на «отпустило само». Умею, делал сотни раз, в палатках и на обочинах, с людьми, которых ломало покрепче…

Ровно поэтому я и держал ключ на весу, не донося его до замка. Полезь я сейчас с расспросами и горячим чаем, Полина задраит последний люк и уйдёт ещё глубже, теперь уже от стыда, что кто-то увидел её раскисшей.

Так что я не постучал.

Полоска света под её дверью горела ровным жёлтым, а через минуту погасла. Куртку она наверняка скинула прямо на пол, и упала не разбирая постели. Девять вечера… А ложится Полина обычно ближе к двум и до тех пор успевает посмотреть полсериала и перекричаться с половиной этажа. Откуда я знаю? Сам до поздна сижу над травами, либо своим же телом…

Коридор остался при одинокой дежурной лампочке. У соседей за стенкой бубнил телевизор, мимо меня прошлёпал в душ парень с тазом, а в дальнем конце, на кухне, грызлись из-за сковородки. Я слушал этот простой общажный вечер и делал у себя в голове короткую запись, как всегда делаю с тем, чему не пришло время. «Запомнить. Расспросить как-нибудь потом, когда сама захочет говорить. Не дожимать.» Жалости во мне при