шкафчика парень с мокрой головой бубнил в телефон, что задержится ещё на полчаса, а из душевых за его спиной тянуло сквозняком, оттуда же долетал гвалт. Под этот гвалт Гиря и отвернул крышку, понюхал с подозрением, мазнул по разбитой костяшке и вскинул бровь.

— Тё-ёплая, — прогудел он. — Чего это она тёплая?

— Перец, — отозвался я. — В составе. Натуральный, красный. Для прогрева.

Никакого перца в мази, само собой, не водилось. Тепло шло изнутри, мягкое и терпеливое, от той самой капли, что я вмешал в мёд ночью. Но слово «перец» тут всякому понятно, его и потрогать можно, и в супе встретить, а дальше объяснять уже нечего. Гиря уважительно кивнул и спрятал банку во внутренний карман, поглубже.

Вторую у меня купили через день, даже не открывая. Гиря, оказывается, в тот же вечер прогрелся моей мазью и наутро расхвастался, что ссадина затянулась вдвое быстрее обычного. И этим он попал в самое больное. Простой тут вычитается прямо из кармана, так что «затягивается вдвое быстрее» звучало для подвала слаще любой песни. Покупатель нашёл меня сам: жилистый мужик с рассечённой бровью присел рядом на лавку, придавил ладонью три сотни и подвинул их ко мне, сотню сверху, чтобы не вздумал отказать.

— Мне вот прям сегодня! У меня в четверг бой, а колено дурит с зимы.

Колено у него дурило всерьёз, мениск просился к человеку с ножом. В баночку такое не помещалось при всём моём желании. Но товар он унёс, довольный, будто урвал по дешёвке.

Внутри каждой банки работала микродоза маны. Грела и заживляла мазь честно, своих денег стоила сполна, просто действующее вещество в ней на этикетке не значилось.

Костя за всей этой торговлей наблюдал молча, разматывая бинты с кистей. Костяшки у него были в привычном виде, то есть ровно в том, за который ему в подвале и дали кличку.

— Тебе намазать? — предложил я. — Бесплатно, по знакомству.

— Не надо. — Он глянул на свои руки почти любовно. — Они должны быть такими. Это доказательство.

Спорить я не стал.

— Аптеку открыл, — заметил он, застёгивая сумку.

— Подрабатываю.

Хмыкнув уголком рта, что заменяет ему смех, больше он ничего не сказал. Костя вообще никогда не спрашивал «как», ему хватало «сколько» и «когда», а всё прочее он складывал в отдельный ящик и открывал, когда считал нужным. Что он положил туда про меня в тот вечер, я бы предпочёл знать заранее…

Домой я вернулся затемно, с пустым рюкзаком и полным карманом мелких купюр, толкнул дверь комнаты, щёлкнул выключателем и встал на пороге.

На столе, прямо посреди рассыпанных стеблей календулы и всей моей травяной лаборатории, сидел кот.

Пятый.

Маленький, чёрный, тощий до неприличия. Лопатки торчали над спиной двумя острыми уголками. Чёрный в моём гарнизоне уже числился, только тот ходит при белых носочках и белой манишке, как половой в трактире, а этот был чёрен весь, без единой отметины. Против моих ветеранов он тянул разве что на подростка, на недавнего котёнка, которому жизнь пока показала одну сплошную улицу. Форточка над столом стояла приоткрытой на узкую щель; при таких габаритах вопрос, как он в неё пролез, отпадал сам собой. Меня он изучал двумя жёлтыми плошками, в которых читалось нахальное «ну и что дальше?».

— Здорово, — хмыкнул я и притворил за собой дверь. — Ты, значит, тоже на лечение? Записывайся в очередь. Приём по живой очереди, дистрофиков без справки беру.

Кот моргнул. Судя по морде, записался он давно, задним числом и без моего ведома. От вчерашней колбасы я отломил кусок помельче, потому что на такую комплекцию щедрость оборачивается заворотом кишок. Подсунутое он жрал жадно, давясь, будто сомневался, что миска будет и завтра. Бока под редкой шёрсткой ходили ходуном, и я насчитал у него полный букет уличного детства: дистрофия, глисты, авитаминоз.

— Шпрота ты, — объявил я ему. — Есть у вас тут такая рыба. Вот ты ею и будешь.

За окном заворочался и зашипел старший состав, учуяв новенького, а я поймал себя на том, что уже прикидываю, где взять пятую миску. В прежней моей жизни фамильяр полагался ровно один. ОДИН! Тут у меня набирался целый взвод, судя по темпам, ещё не укомплектованный.

— Полина заведёт на тебя карточку, — пообещал я тощему. — Это навсегда. Я предупредил.

Шпрота слизал колбасный жир с усов, спрыгнул со стола, обошёл комнату хозяйским дозором, вернулся на столешницу и утёк в форточку, знакомиться с гарнизоном или, вернее, качать права. Дима приподнялся на локте, сонно оглядел стол в стеблях, меня рядом и пустое место, где секунду назад сидел кот.

— Опять кот? — спросил он лениво.

— Показалось.

— Ага. — Дима зевнул и рухнул обратно. — Ты травой пахнешь. Коты на траву идут, наверно.

Рационализатор, и за это я его по-своему люблю. Дима на любое чудо находит объяснение из трёх слов и спит дальше спокойно.

Уснул он раньше, чем я успел разложить на столе дневную выручку. Мятые бумажки я разгладил и пересчитал дважды, хотя и с первого раза всё сошлось. Приятно, чего уж там. Мёд в этом мире стоит денег, а деньги, оказывается, растут прямо из моей же силы, разлитой по баночкам.

К ночи под грудиной набралось восемнадцать процентов, рабочий минимум. Три ложки мёда сверху, не спеша, топливо в котёл. Потом я вытянулся на спине, прислушался к телу и открыл ночную смену.

Начал я с кожи, потому что синяков на мне хватало, разной степени спелости, что-то ещё с подвала, что-то с последних спаррингов, а синяк, если разбираться по науке, всего лишь кровь, вытекшая из лопнувших сосудиков под кожу и там застрявшая. Тело её убирает само, но медленно, по-крестьянски обстоятельно, разбирая гемоглобин целую неделю, оттого пятно и переливается всеми цветами, пока не сойдёт на нет. Недельную работу я намеревался ужать в одну ночь.

Тепло я повёл по багровым разливам, одному за другим, подгоняя разборку: ускорял распад, гнал обломки прочь, в кровоток, на утилизацию. Кожа отзывалась зудом, лёгким, щекотным, почти приятным. А заодно, раз уж пришёл, я взялся уплотнять дерму, тот самый нижний, несущий слой. Перешивал рыхлый молодой коллаген, тот, что третьего типа, в плотный и прочный, чтобы в следующий раз сосудики рвались неохотнее. Меньше синяков, быстрее заживление и, что важнее всего, меньше следов. Человеку, который вечерами спускается в подвал, а в остальное время изображает