клубе более аккуратный. Уколол, отошёл, извинился глазами. А тут я тебя не узнал.

Ответить на это было нечего, потому что я и сам себя узнал не сразу.

— Не бери в голову, — обронил Костян, верно поняв моё молчание. — Все мы тут немного другие. Просто одни это знают, а другие удивляются.

Мне бы на этом «увидим» напрячься как следует, но сил на приличное беспокойство уже не осталось, все они ушли в правый бок… Так что я кивнул, буркнул прощание и потопал к общаге дворами.

Дорога вышла длинная и поучительная. Каждый шаг отдавал в ребро, фонари я обходил стороной, потому что лицо моё на свету смотрелось, надо думать, живописно. И во сколько же мне встанет сегодняшний ночной ремонт, если считать по-честному?

Вахтёршу я миновал старым солдатским манером, тихо и по стеночке, и уже поздравил себя с чистым проходом, когда открыл дверь на своём этаже и встал.

У двести седьмой сидели коты, все четверо, в ряд, поперёк прохода, будто их кто-то расставил по линейке. Рыжий начальник сидел по центру, серый полосатый с белым пятном на груди по правую руку, чёрный по левую, а с краю привалился драным боком дымчатый ветеран. Четыре пары глаз повернулись ко мне разом, с одинаковым выражением, которое я за неимением лучшего слова назвал бы «а вот и он».

— Караульный наряд, — сообщил я темноте коридора. Тихо, чтобы не поднять этаж. — Серьёзно?

Рыжий моргнул, а по всему выходило, что серьёзно. Дымчатый оглядел моё лицо, задержался на брови, и на морде его проступило понимание до обидного человеческое. Я перешагнул через строй, отпер дверь. Вся четвёрка просочилась внутрь следом, деловито, по-хозяйски, как заходят к себе.

Дима спал крепко, лицом в стену, и страшнее первой пары ему завтра ничего не грозило. Футболку я стягивал через голову долго и с чувством, а потом улёгся поверх пледа и заглянул в резерв.

Восемнадцать процентов, потому что ночью я его выскреб до донышка, зато весь день метал в себя мёд с творогом, ложка за ложкой. Мёд отработал честно, чему я, признаться, обрадовался.

Теперь оставалось решить, куда девать эти проценты, а это оказалось не так просто, как хотелось бы. Здравый смысл требовал залечить всё разом и встать утром новеньким. Вот с новеньким-то и загвоздка, потому что парень, который вечером ушёл на «тренировку», а утром вернулся с гладкой физиономией и целыми рёбрами, напрашивается на вопросы. Дима спишет на плацебо и уснёт дальше, тут я спокоен, а вот Полина видит насквозь; Ника не видит, зато записывает…

Так что красотой пришлось пожертвовать в пользу конспирации.

Трещину я взял в работу всерьёз. Пустил вдоль надлома тепло, поднял свою ночную бригаду, велел стянуть края и держать. Они, уже приученные в этом теле слушаться, взялись охотно. Кость отозвалась вчерашним гвоздём изнутри, только вчера такие забивали по всей руке скопом, а сегодня весь запас достался одному ребру, но это терпимо, дело привычное.

Дорого только: чужому такую трещину я закрыл бы процента за два, самое большее за три, а на себя ушло вчетверо больше, потому что своё тело целитель чинит вслепую. Половина маны уходит на то, чтобы просто нашарить надлом, так что восемнадцать превратились в восемь.

Бровь со скулой я оставил как есть: пусть цветут, пусть завтра всякий видит, что упал человек, ушибся, с кем не бывает…

А потом лежал в темноте и перебирал не бой, а те несколько секунд после него.

Работу свою я сделал чисто, тут и обсуждать нечего. Четыре точки, три с половиной секунды, ни одного лишнего движения, и парень к утру будет ходить, а через неделю забудет. По совести, любой мой наставник поставил бы за это высший балл, разве что поморщился бы на обстановку.

Скверно другое. Когда он уже сидел на досках и не мог вдохнуть, я стоял над ним и мне было хорошо. Не от победы, победа тут ни при чём. Хорошо было оттого, что список в голове никуда не делся, а я просто не стал по нему работать. Мог. Он лежал передо мной, открытый, как учебная таблица, и та часть меня, которой я в пятницу дал побегать без присмотра, вежливо ждала разрешения.

В пятницу я себя выключил, и оправдание нашлось само: на меня напали в темноте, тело решило за меня. Сегодня я был в полном сознании, всё посчитал заранее и отпустил поводок на ладонь сам. Своей рукой.

Двести лет я собирал людей обратно и был уверен, что это меня и составляет. Оказывается, оно у меня не вместо, а поверх…

Ладно. Об этом я подумаю не сегодня. Сегодня у меня треснувшее ребро, восемь тысяч под матрасом и пустой резерв, а такие мысли лучше всего лечатся делом.

Мёду я зачерпнул две ложки прямо из банки, того самого, цветочного, тёмного и густого, купленного ещё на турнирные деньги, и через пару минут дрожь унялась. На живот мне по очереди приземлились четыре кошачьих туши, разобрались по старшинству и завели общий мотор, под который я и уплыл, стараясь не тревожить ребро и думая, что восемь тысяч, что ни говори, тянут на мёд до самого лета.

Утро наступило раньше, чем я успел к нему подготовиться.

Стоило сесть на койке, и вчерашнее отозвалось в боку, тупо и терпимо. Ночная работа пошла впрок, дышалось уже ровно. В бритвенном зеркальце над Диминой тумбочкой я поймал своё отражение и, будь силы, присвистнул бы. Бровь заклеена узкой полоской пластыря, который я добывал ночью на ощупь, зато скулу под правым глазом я лечить не стал, и она расцвела всеми красками заката, от лилового у переносицы до чернильного к виску; вышло художественно, ничего не скажешь.

Дима глянул на меня со своей койки, сонно моргнул и вынес вердикт:

— М-м… на тренировке приложили?

— Приложили.

— Ты аккуратнее там.

И отвернулся к стенке досыпать законные двадцать минут. Вот за что я люблю этого человека… Обладай все в общаге Диминым любопытством, я бы горя не знал.

Все в общаге Диминым любопытством не обладали.

На кухню я выполз бочком, с кружкой в руке и с планом позавтракать быстро и незаметно. Кухня в такую рань пустовала. На дальней конфорке кто-то забыл чайник, потихоньку сипевший паром в потолок, а в раковине с вечера стояла чужая гора посуды. План продержался ровно до того мгновения, когда в дверях выросла Полина, со щёткой во рту, в растянутой футболке