проступала охра, а лиловое чернило ушло, будто его отжали. За одну ночь скула проделала путь, на который телу по-хорошему нужно дней пять. Разглядывал я её в то же зеркальце и думал уже совсем не про красоту. Меньше следов, меньше лишних вопросов, а очередь ко мне выстроилась и без того длинная: одна староста с блокнотом чего стоит. Отправила меня на осмотр в медпункт одним ровным «пройдёте», на «вы», после которого спорить как-то не тянет. Пойду, конечно. Только пусть врачу будет уже нечего записывать.

В пятницу Костя выловил меня у выхода из корпуса, пристроился рядом и заговорил, глядя мимо меня, на дорожку впереди, как у него заведено.

— Вечером в гаражи.

— Ребро, — напомнил я.

— Драться не будешь, рано. — Он сунул руки в карманы ветровки. — Посидишь, посмотришь. Тебя там запомнили, пусть привыкают к морде.

Резон в этом был, и резон немалый. В подвале, как в любом полку, чужак становится своим к третьему вечеру, когда все уже привыкли, что он сидит вон на том ящике и никому не мешает; подвиги тут ни при чём. Так что вечером я снова спустился по бетонным ступеням под гаражный ряд, пригнув голову у трубы. Устроился у стены, подальше от настила.

Из своего угла я прошёлся по подвалу взглядом и первым делом посчитал то, что в таких местах считают лекари. Народу набилось больше прежнего, духота стояла соответствующая; лампы в частых сетках светили всё так же скупо, так что творящееся на дальнем краю настила я разбирал больше на слух. Зато ближний край просматривался отлично, а вместе с ним и вся здешняя медицина, оставшаяся на прежнем месте: ведро с водой да стопка тряпок. Пакет со льдом на том же ящике успел размокнуть и обмякнуть, а значит, кому-то сегодня прилетело раньше моего прихода. Заведовал всем этим хозяйством по-прежнему Седой. Сидел за своей дверью-столом, слюнявил палец, вёл тетрадь и на меня глянул один раз, коротко, отмечая про себя, что я на месте.

Драться я не дрался, но работать всё равно работал, потому что смотреть на людей вполглаза я так и не выучился. Зал разобрал за первые же минуты, сам не заметив как. Здоровяк с наколкой на шее орал громче всех, и печень у него дотягивала последний год перед серьёзным разговором с хозяином. Парень, который скакал у настила, разогреваясь, уже надорвал себе пах, а судя по тому, как бодро он подпрыгивал, сам об этом пока не догадывался. Молчать при виде всего этого оказалось тяжелее, чем я думал, но с деньгами у меня было куда хуже, чем с совестью, а бесплатных чудес я в этом мире не раздаю.

Между вторым и третьим боем на меня надвинулся мой личный крупный знакомый.

Собран Гиря был всё так же с запасом на две зимы, шея толще моего бедра, а правая кисть замотана эластичным бинтом поверх ссадин. Правое плечо он по-прежнему нёс чуть выше левого и берёг, сам того не замечая. Старая беда, к которой он притерпелся много лет назад и с тех пор считал, что её нет. С этим самым плечом он и навис надо мной, оглядев сверху вниз.

— Технарь.

— Гиря.

Он опустился рядом на корточки и упёрся ладонью в мой ящик, который жалобно скрипнул.

— Сидишь.

— Сижу.

— Тебе на той неделе ребро сломали, — обронил он так, будто про погоду. — Я слышал, как хрустнуло. Я, считай, и сломал.

— Было дело, — согласился я.

— Было. — Гиря пожевал губами и уставился в утоптанный пол. — А потом я сел. Вот тут у меня, значит, дырка. Помню, как замахнулся, и помню, как сижу и вдохнуть не могу. Между этим ничего нету. Неделю башку ломаю.

Разбирать ему по пунктам, что именно случилось между замахом и сидением, я, разумеется, не стал. Мужику под сорок, всю сознательную жизнь он выигрывал тем, что больше и тяжелее любого напротив, и вот пришёл тощий студент и за три секунды разобрал его на составные части, ни одной не сломав. Такое переваривается неделями, я видел это на здоровых мужиках не раз и не два.

— А сидишь ровно. И дышишь ровно, я гляжу. — Он прищурился и ткнул пальцем мне в лицо, точнее в скулу. — И морда. Морда была лиловая во всю щёку, я её тебе и разукрасил, я помню. Где она?

— Молодой организм.

— Молодой у меня племянник. Он с горки летит и встаёт. — Гиря помолчал, соображая, и выдал, что надумал: — Ты не племянник.

Чужой взгляд я поймал затылком и обернулся. В двух шагах, привалившись плечом к бетону, стоял Костя. Изучал меня спокойно, оценивающе, прикидывая, годится ли инструмент в дело.

— Что за деревенская алхимия? — спросил он.

Сразу мазь, минуя «что ты жрёшь» и «тебе показалось». Унюхал, значит, ещё на подходе, травой от меня несло всю неделю. Умный парень. Врать такому в глаза бессмысленно, да и незачем.

И вот тут у меня в голове тихо и деловито сошлось. Мёд четыреста рублей банка, уходит за четыре ночи. Творог, мясо, яйца, потому что строить тело не из чего. Стипендия, которая держит меня примерно никак. А передо мной сидели на корточках и стояли у стены взрослые мужики, каждую неделю приходящие домой со ссадинами, растяжениями и разбитыми костяшками, и половине из них, судя по разговорам, завтра на смену.

Вот тебе и доход, честная торговля, где не спросят ни грамоты с печатью, ни восьми тысяч ценою в ребро.

— Травяной бальзам, — выдал я. — Сам варю. Календула, живокость, мёд. Я вообще фитотерапией увлекаюсь, читаю много.

— Читает он, — хмыкнул Гиря. — Дай попробовать.

— Двести рублей банка. Сегодняшняя моя, я ей бок мажу. Завтра принесу.

Цену я назвал наугад, глядя ему в переносицу, а внутренне уже готовился скидывать, пока Гиря жевал губами.

— Двести? За баночку из-под пюрешки⁈

— За то, что в баночке.

— Ла-адно, — протянул он, поднимаясь. Колени у него щёлкнули так, что я поморщился профессионально. — Завтра. Не принесёшь, найду.

Найдёт, чего уж там, так что банку я принёс назавтра, в субботу, к тем же гаражам, где у подвальных в переделанном боксе своя качалка, и вручил её Гире в раздевалке. На скамьях сохли чужие футболки, отчего дух тут стоял такой, что никаким травам его не перебить; у крайнего