лицо мелькало то на одном канале телевидения, то на другом, из радио слышалась постоянно его речь. Для азарта иногда упоминалось об опасности, грозящей нашему смелому Борису Николаевичу, что лишь поднимало рейтинг первому российскому президенту. Если члены ГКЧП где-то выступали, никто об этом не знал — ни телевидение, ни радио их не показывало и не транслировало. Мы продолжали в микроавтобусе сопровождать Ельцина. Ирина откровенно скучала. Зато мне добавилось работы, почти всегда по просьбе разной обслуги. То слесари, то водители или комитетчики приходили лечить небольшие ранения и переломы.

На просьбу вылечить аппендицит, я лишь в ответ покачал головой.

— Это в больницу или к Кашпировскому. Я всего лишь студент мединститута и делать операции не имею права.

— Но вы же лечили этих слесарей! — возмутился борец за демократию. Чувствую, донос от него точно поступит в милицию. Надо успеть смотаться в Свердловск, пока бардак в стране.

— У них я лечил мелкие порезы, просто гипнотизировал, чтобы не болели. А воспалённый аппендикс не смогу загипнотизировать, всё равно порвётся. Тогда просто умрёте. Спешите в больницу. — Я развернулся к своей машине, но краем глаза заметил, что якобы больной с сильной болью никуда не спешит и прогуливается вокруг нашего микроавтобуса. На всякий случай подошёл к ближайшим охранникам, с которыми за двое суток успел познакомиться и сдружиться.

— Парни, вон тот мужик подозрительно долго ходит вокруг нашего микроавтобуса. И зачем-то интересуется, почему я вас лечу? Вдруг бомбу подложит? Сможете документы проверить? — Ребята оказались не ленивыми и понимающими. Не могу сказать, кого они больше ценили, меня или Ирину, но в любом случае им бы попало при нашей гибели. Больше я этого мужика не видел.

Как не видел и большинства начальников с «борцами за демократию», валом поваливших к ЕБН вечером двадцатого августа. Никого из них я не узнал в лицо и по фамилии, но в коридорах Белого дома в тот вечер таких сторонников Ельцина ходили толпы. Даже на вечерний ремонт организмов Бориса Николаевича и Александра Васильевича мне пришлось протискиваться сквозь густую толпу «сторонников». Хорошо, что все были максимально вежливы. Боялись засветиться своей грубостью на телевизионных камерах. В толпе непонятных гражданских начальников я заметил несколько полковничьих и генеральских мундиров. А после выхода из кабинета ЕБН подлечил немного ставшую совсем фиолетовую от усталости Ольгу Михайловну.

— Спасибо, Федя, — успела поблагодарить меня женщина, пока я выходил из приёмной. Вот тебе и тайны «мадридского двора», кто теперь скажет, что секретарши дуры? Первым набью морду. Оказывается, о моих умениях знают не только охранники и слесаря, но и умные люди? К счастью, к остальному начальству нашего этажа такой термин не относится. Иначе бы затаскали меня своими приказами, пусть и замаскированными под просьбы.

Ночь с двадцатого на двадцать первое августа была шумной и бестолковой, еле удалось поспать, но не от шума снующих по коридорам «борцов за демократию», а от звонков Коржакова. Дважды приходилось снимать алкогольное опьянение, видимо от предчувствия победы, у Ельцина и Коржакова. Вместе с общим лечением и укреплением самочувствия. Третий случай в семь утра не считаю, к этому времени пришлось и Ольгу Михайловну, потерявшую голос до хрипоты, подлечить. Она только кивнула головой в знак благодарности.

Позавтракал я своими походными запасами тушёнки с чёрствым хлебом, понимая, что в обе столовые не смогу пробиться. Там, небось, всё забито сторонниками ЕБН и демократии, продолжавшими всё прибывать и прибывать. Поэтому наш утренний кортеж получился огромным, более двадцати машин, да не Запорожцев и Москвичей, надо полагать. Охрана с трудом втиснула наш микроавтобус сразу после машины Ельцина с Коржаковым. В этот день выступлений было значительно больше, но все речи выходили короткими, надо было только поиграть лицом и показать огромную занятость, что не помешало «гаранту демократии» уже к обеду выйти из строя. Коржаков лично зашёл ко мне и отвёл в машину президента России. Чтобы после лечения лично вернуть в микроавтобус и злобно взглянуть на Ирину.

Похоже, моя начальница где-то ляпнула лишнего. Неужели не понимает, что все её слова ложатся на стол Александра Васильевича на следующее утро? Или вообще к вечеру? И моё предположение подтвердилось вечером, когда Коржаков отправил Ирину домой в приказном порядке, хотя ей явно хотелось поиграть лицом среди многочисленных телеоператоров, теле- и радиожурналистов. Кроме того, к вечеру в Белый дом сбежалось столько начальства, что вчерашний рекорд был окончательно перекрыт. А мне опять пришлось провести ночь в полудрёме, между походами в кабинет Ельцина и попыткой уснуть под шум толпы, буквально осаждавшей нашу Ольгу Михайловну, которой придали в помощь отделение охранников.

За ночь пришлось посетить кабинет президента России раз пять, даже секретарше досталась часть моего лечения. При этом я, естественно, выглядел весёлым и жизнерадостным, чему измотанные охранники и настырные журналисты искренне удивлялись и объяснили в меру своей испорченности. Журналисты увидели во мне родственную душу наркомана, а охранники позавидовали моему умению высыпаться. Как ни странно, двадцать второе число, когда все демократы радостно пользовались результатами победы над плохишами из ГКЧП, оказалось самым тяжёлым. Наша кавалькада уехала из Белого дома ранним утром, около шести утра. Большинство журналистов ещё спали, поэтому особого шума мы не вызвали.

Но поездить в тот день пришлось много, даже за город выезжали по-моему, в одну из воинских частей. Работать моему начальству пришлось быстро и много, так что к двенадцати дня меня позвали на лечение. Следующую помощь я оказал уже в три часа, потом уже в шесть вечера. На обед никого не отпускали, пришлось перекусывать во время краткой стоянки моими запасами. Ирина, хоть и ела их, но с такой брезгливостью, будто я насильно её кормлю. Короче, ближе к ночи настроение у меня испортилось окончательно. Поэтому я рискнул в девять вечера, во время последнего освежения Ельцина и Коржакова, попроситься домой.

— Хочу освежиться. Переодеться. А то увидят меня вонючего и грязного, в мятой одежде. Хорошо ли это будет? — Так объяснил я своё желание.

— Езжай, — пожал плечами Коржаков после взгляда на Бориса Николаевича. — Машину дать?

— Нет, я на Арбате комнату снимаю, прогуляюсь по вечерней Москве. — Удивил я начальство своим отказом от казённого транспорта. Я действительно хотел прогуляться после нескольких дней в тесном пространстве машины и кабинета.

Поэтому доложился Ольге Михайловне, оставил у неё заявление на увольнение.

— Федя, ты куда? Как мы без тебя будем? — искренне расстроилась женщина, конечно, если комитетчики умеют искренне расстраиваться.