Но ради чего? Ради детей? Нет. Я не верю в счастье, если люди остаются вместе только из-за детей. Это иллюзия, которая ломает больше судеб, чем спасает. Ради него? Тоже нет. Мне, наверное, даже всё равно, что он чувствует. Пусть хоть захлёбывается в своей боли и горечи. Мне всё равно.

Но… ради чего тогда? Ради себя? Ради того, чтобы понять, что я лучше её? Чтобы отбить того, кого отбили у меня?

Как объяснить этот факт? Что я погибаю в его глазах, словно растворяюсь в его взгляде, как лед под жарким солнцем? Тело предательски тянется к нему, каждый нерв будто требует его прикосновения. Словно только он — единственный, кто мне нужен. Сердце бьётся чаще, болезненно сильно, гулко отдаётся в висках, и я не могу остановить этот безумный ритм. Душа тяжело напоминает мне о боли, как будто в груди лежит камень, обжигающий памятью о его предательстве. Но вместе с этим всё остальное исчезает. Мысли становятся размытыми, мозг отключается, оставляя меня наедине с чувствами.

— Я жалею ровно каждый день, что живу с ней, — Рома говорит медленно, каждое слово словно взвешивает на весах. Его голос тяжёлый, грубоватый, но в нём звучит что-то ещё, что-то хрупкое. Он смотрит прямо перед собой, избегая моего взгляда. Линия его губ чуть дрогнула, но он продолжает, будто боится остановиться. — И не понимаю, как так вышло, что Ева — не моя дочь. Не верю. И никогда не поверю, что ты так поступила со мной. — Его голос ломается, и я чувствую, как что-то острое проникает в моё сердце. — И что я мог… не контролировать себя настолько. Ника… — он делает паузу, тяжело вздыхая, — мне сложно. Сложно даже представить, как тебе было. И как тебе сейчас.

Я сжимаю руки, пытаясь удержать дрожь. Его слова рвут меня на части, каждая эмоция взрывается внутри. Хочу ли я в это верить? Хочу ли я простить?

— Сейчас мне хорошо. Ты сейчас рядом, — говорит моя душа, вырываясь вперёд раньше, чем я успеваю сдержать её. Это не слова, которые произнесла я. Это крик, заглушённый внутри меня, но всё же настойчивый.

— Ника… — он шепчет моё имя, как молитву, и я чувствую его пальцы на своей руке. Его прикосновение обжигает, а по телу пробегает волна мурашек.

В его голосе дрожь, которую он не может скрыть.

— Моя девочка… — он едва слышно произносит, но эти слова находят отклик во мне, как будто кто-то дотронулся до самого глубокого, спрятанного места в душе.

Внутри такси тихо, так странно тихо, будто город за окнами перестал существовать или отдалился в другую реальность, оставив нас вдвоём в этом крошечном, замкнутом пространстве. Тусклый свет фонарей лениво пробегает по его лицу, подчёркивая резкие линии скул, создавая на его коже мягкие, почти призрачные тени. Каждый раз, когда он говорит, что-то внутри меня оживает, поднимается волной, дрожит. Ожидание. Надежда. Глупое, бессмысленное чувство, потому что я знаю: он не можетсейчасдать мне больше. И даже если бы мог — я бы не приняла.

Это тупик. Мы оба в нём. Застряли, распятые на своих чувствах, неспособные двинуться ни вперёд, ни назад.

Почему мне сложно просто дождаться, пока мы доедем? Сложно дождаться этого мгновения, когда можно будет открыть дверцу машины, выйти, раствориться в холоде улиц, убежать — от него, от себя, от того, что разрывает изнутри. Почему один его взгляд ранит меня, как раскалённое лезвие? Почему его голос, такой спокойный, тёплый, будто специально сделанный, чтобы успокаивать, — наоборот, вызывает желание закрыться, спрятаться? Он слишком приятен, слишком глубок, и каждое слово ложится на меня тяжестью, от которой не сбежать.

— Ника… — он произносит моё имя, будто боится разрушить тишину. Его голос мягче, чем я ожидала. Тихий, как шелест бумаги, и в нём звучит правда. — Это правда. Я…

Я чувствую, как внутри что-то сжимается от его слов. От того, что он пытается сказать, и от того, что, возможно, я не хочу услышать.

— Нет, замолчи, — я резко покачала головой, чувствуя, как в груди поднимается яростный комок, готовый разорвать меня изнутри. Слова вырываются быстрее, чем я успеваю их обдумать, дрожат, но звучат громче, чем я бы хотела. Я смотрю на него с мольбой, почти умоляю. — Не