не старше нескольких дней. Кто-то намеренно ковырялся в ауре, создавая видимость тяжёлой травмы.

Причём ковырялся умело. Профессионально. Так, как мог бы сделать только опытный ауральный хирург.

Хаммерстайн.

Я присмотрелся к ауре внимательнее. Да, почерк барона — я видел его работу на симпозиуме, запомнил характерные приёмы. Те же углы надрезов, та же манера работы с узлами.

Но было кое-что ещё.

Скрытое повреждение. Глубоко, почти незаметное. Хаммерстайн перекрутил один из центральных каналов так, что тот медленно пережимал соседние. Прямо сейчас пациент чувствовал себя плохо, но терпимо. Через несколько часов станет хуже. А через сутки-двое…

Я понял замысел барона.

Он рассчитывал, что я начну лечение, увижу «сложный случай» и буду работать с очевидными повреждениями. А скрытое — пропущу. И тогда пациент умрёт прямо во время операции. Или сразу после.

И все решат, что это моя вина.

Изящно. Подло, но изящно.

Я наклонился к уху пациента и прошептал:

— Герр Эггер, я хочу сказать вам кое-что важное.

— Что именно? — он вздрогнул.

— О том, что барон Хаммерстайн с вами сделал, — ответил я, глядя ему в глаза.

Пациент побледнел ещё сильнее.

— Я не понимаю, о чём вы…

— Понимаете. Сколько он вам заплатил?

Эггер промолчал, но его взгляд всё выдал.

— Послушайте меня внимательно, — я говорил тихо, так, чтобы слышал только пациент. — Повреждения в вашей ауре — не случайность. Их нанесли намеренно. Причём недавно, несколько дней назад. И среди них есть одно, которое вы не чувствуете. Пока что.

— Что вы имеете в виду?

— Центральный канал перекручен. Он медленно пережимает соседние, нарушая циркуляцию жизненных потоков. Через несколько часов вам станет значительно хуже. А через сутки-двое вы умрёте. Скорее всего, от внезапного инфаркта, поскольку больше всего пережаты потоки, ведущие к сердечному центру, — объяснил я.

Пациент уставился на меня расширенными глазами.

— Это… это невозможно. Барон сказал, что всё обратимо. Что он восстановит меня после того, как…

— После того, как вы выполните свою часть сделки? Он обманул вас, герр Эггер. Повреждение необратимо. Он не сможет его исправить, даже если захочет.

— Но… — побледнел пациент.

— У вас есть выбор. Прямо сейчас вы можете признаться, что всё это — провокация. И тогда я вас вылечу. Или можете молчать — и умереть через пару дней в страшных мучениях.

Эггер молчал. На его лбу выступил пот.

— Решайте быстрее. Каждая минута на счету, — предупредил я.

Эггер закрыл глаза. Несколько секунд он лежал неподвижно, только губы беззвучно шевелились.

Потом открыл глаза и выкрикнул:

— Это всё провокация!

По залу прокатился шёпот. Целители переглядывались, не понимая, что происходит.

— Барон Хаммерстайн заплатил мне. Он сказал, что нужно попросить помощи именно у графа Сереброва. Что потом я должен буду обвинить графа в использовании тёмной магии. Сказать, что мне стало хуже от его методов, — продолжил пациент.

Шёпот превратился в гул. Все посмотрели на Хаммерстайна. Барон стоял неподвижно, и его лицо медленно наливалось багровой краской.

— Ложь! Этот человек бредит! — рявкнул он.

Эггер приподнялся на локтях и ответил:

— Нет! Вы обещали, что восстановите меня! Обещали, что это безопасно! А теперь граф Серебров говорит, что я умру!

— Успокойтесь, герр Эггер. Вы не умрёте, — я мягко надавил ему на плечо, заставляя лечь.

Повернулся к залу.

— Дамы и господа, прошу минуту внимания. Сейчас я проведу диагностику пациента и продемонстрирую, о каких повреждениях идёт речь.

Я создал диагностическое заклинание — большое, видимое всем присутствующим. Аура пациента проявилась над его телом, словно голограмма.

— Вот здесь, — я указал на деформированные центры, — видны следы недавнего вмешательства. Обратите внимание на характер повреждений. Это не травма — это намеренные манипуляции. А вот здесь находится скрытое повреждение. Канал перекручен так, что постепенно пережимает соседние. Без лечения пациент умрёт в течение суток-двух.

Зал молчал. Все смотрели на проекцию ауры, и даже скептики не могли отрицать очевидное.

— Приступаю к лечению, — объявил я.

Работа предстояла сложная. Хаммерстайн, при всей своей подлости, был хорошим специалистом. Его «ловушка» была сделана качественно.

Я начал с центрального канала — самого опасного повреждения. Осторожно, миллиметр за миллиметром, раскручивал перекрученный участок. Целительская энергия текла через мои пальцы, восстанавливая структуру.

Использовать Пустоту на глазах у всех я не собирался. Да и не требуется она здесь.

Эггер застонал.

— Терпите, — велел я.

Канал распрямился. Я укрепил его стенки, влил дополнительную порцию энергии для регенерации.

Теперь — деформированные центры.

Я аккуратно расправил первый, вернул в нормальное положение. Энергия хлынула по освобождённым каналам.

Во втором центре повреждения оказались серьёзнее. Пришлось буквально перестраивать структуру, восстанавливая разрушенные связи.

Третий центр — самый сложный. Хаммерстайн поработал над ним особенно тщательно, создавая видимость необратимой травмы. Но я видел, что под слоем повреждений находится здоровая ауральная ткань. Нужно только добраться до неё.

Я работал почти час.

Зал молчал. Все наблюдали за проекцией ауры, видя, как постепенно исчезают повреждения, как восстанавливается нормальная структура.

Наконец, я отступил от каталки.

— Готово.

Герр Эггер открыл глаза. Посмотрел на свои руки, пошевелил пальцами. На его лице появилось изумление.

— Я… я чувствую себя… Даже лучше, чем до всего этого, — прошептал он.

— Вам потребуется несколько дней отдыха, но полное восстановление гарантирую, — кивнул я.

Зал взорвался аплодисментами.

Вандерли поднялся с места, его лицо сияло.

— Блестяще, граф Серебров! Блестяще! — прокричал он.

Я поклонился, принимая овации. И краем глаза наблюдал за Хаммерстайном.

Барон стоял у стены, и его лицо стало пепельно-серым. Он понимал, что произошло. Понимал, что его план не просто провалился, а обернулся против него самого.

После мастер-класса ко мне подходили десятки людей. Поздравляли, жали руку, выражали восхищение. Я благодарил, улыбался, говорил положенные слова.

А вокруг Хаммерстайна разворачивалась совсем другая сцена.

— Генрих, нам нужно поговорить.— профессор Дитрих, пожилой немец с седой бородой, подошёл к барону.

— О чём? — буркнул Хаммерстайн.

— О нашем совместном проекте. Боюсь, я вынужден отказаться от участия.

— Что⁈

— После того, что здесь произошло, я не могу рисковать репутацией, — жёстко сказал Дитрих и сразу же ушёл.

Хаммерстайн остался стоять с открытым ртом.

Но это было только начало.

Следом к барону подошла леди Кэмпбелл и с истинно английской холодностью заявила:

— Барон, я отзываю своё приглашение на эдинбургскую конференцию. При всём уважении, такие методы ведения