это – не что иное, как реконструкция. Я неторопливо ехал по аккуратной дороге, по обе стороны обсаженной деревьями. Впереди верхом на хорошо ухоженных пони двигались трое детей. Опрятно, чисто и обезличенно. Похоже на задворки Голливуда, где собрано все старинное и все иностранное.

Под номером 40 значился двухэтажный дом с узким фасадом и с садиком спереди, в нем хватило простора для двух больших деревьев. Позади них просматривалось еще достаточно большое пространство. На заборе из проволочной сетки висела табличка с надписью «Бельвью Кеннелс», а на другой написано «Осторожно, собаки» на трех языках, включая немецкий. Я еще не успел прочесть надпись, как псы разом залаяли. Похоже было, что они очень крупные, однако вряд ли злые.

Я вошел в калитку и увидел обнесенный проволочной сеткой загон и кирпичную пристройку, возле ее двери возились эти славные звери, пытаясь выбраться наружу.

– Хорошие собаки, – сказал я, но не думаю, чтобы они услышали.

Откуда-то из-за дома появилась женщина. Примерно года двадцать два. Лицо будто загорелое, глаза большие, серые, а иссиня-черные волосы собраны в тугой узел. Хлопчатобумажные брючки и рубашка в тон, с нашивками на плечах и застегнутыми на пуговицы карманами. Наряд сшит отлично, точно по фигуре. Поверх всего жакет без рукавов из овечьего меха – руном внутрь, – по нему шла яркая вышивка, что обычно считалось признаком хиппи.

Она неторопливо оглядела меня с головы до ног. Это дало ей возможность заметить мою шинель и шляпу а-ля профессор Хиггинс.

– Вы пришли купить собаку? – спросила женщина на хорошем английском языке.

– Да, – тут же ответил я.

– У нас только немецкие овчарки.

– Мне нравятся немецкие овчарки.

В этот момент из загона вылезла огромная зверюга. Она остановилась в нескольких шагах от нас, посмотрела на хозяйку, затем пригнулась и, глядя на меня, угрожающе зарычала.

– Вы пришли вовсе не за тем, чтобы купить собаку, – проницательно сказала женщина, уставившись мне в лицо.

Что-то удивило ее, и она улыбнулась, обнажив при этом безукоризненно белые зубы. Собака сделала то же самое.

– Я друг Фрэнка, – сказал я.

– Моего Фрэнка?

– Существует только один Фрэнк, – заверил я.

Она улыбнулась, но тут же стала серьезной.

– С ним ничего не?..

– Нет, с Фрэнком все в порядке, – успокоил я. – Он даже не знает, что я приехал вас повидать.

Она все приглядывалась ко мне, словно прищурившись, а затем вдруг изумленно воскликнула:

– Так вы же друг Вернера из Англии, верно?

Мы смотрели друг на друга, не в силах произнести ни слова от того, что были оба крайне удивлены.

– Да, это я, миссис Фолькман, – сказал я. – Но я приехал сюда не затем, чтобы говорить о Вернере.

Она оглянулась, чтобы убедиться, что нас не слышит никто из соседей. Те благополучно пребывали в своих домах за двойными рамами.

– Я не помню вашего имени, но вы тот англичанин, с которым Вернер вместе учился в школе… Ваш немецкий безупречен, – сказала она и перешла на этот язык. – Нет необходимости говорить по-английски. Я посажу Рудольфа в загон, и мы пойдем в дом и выпьем кофе. Он уже готов.

Рудольф заворчал. Ему не хотелось сидеть взаперти, в крайнем случае он готов был пойти туда вместе со мной.

– В рабочие дни мне помогает одна девушка, – сказала миссис Зена Фолькман, в то время как Рудольф нехотя, но безропотно подчинился и пошел за проволочную изгородь. – Но в конце недели никого невозможно уговорить ни за какие деньги. Все толкуют о безработице, однако люди просто не хотят трудиться, вот в чем беда.

Теперь она говорила с более заметным акцентом. Ostelbisch – немецкий диалект с правобережья Эльбы.

Мы вошли в дом через подсобное помещение. Там, жужжа, работал холодильник, на нем рядами стояли двенадцать разноцветных пластмассовых чашек, наполненных равными порциями хлеба с рубленым мясом. В углу примостились метла и ведро, стальная посудомойка и висели полки с собачьими консервами. На крючках расположилась целая выставка разнообразных ошейников.

– Не могу никуда отлучиться больше чем на час или два, ведь четыре раза в день нужно кормить щенков. У меня две суки щенятся. Одним малышам сейчас только месяц, и им требуется постоянный уход. А теперь я каждый день жду, когда ощенится другая. Я бы никогда не стала с ними связываться, если бы знала, что это такое хлопотное дело. Но достаточно прибыльное, что и утешает.

Она поднялась на одну ступеньку и открыла дверь в кухню. В ней стоял запах свежесваренного кофе. Здесь уже ничто не напоминало о собаках, было невероятно чисто и тщательно прибрано. На полках сверкали тарелки, а в буфете – стеклянная посуда.

Зена выключила кофейник, сняла с плитки, поставила на поднос еще одну чашку с блюдцем и положила на тарелку несколько печеньиц. Чашку размером с лохань украшали изображения ярких крупных цветов. Перешли в заднюю комнату. Эта часть дома в свое время подверглась переделке – здесь вырубили в стене огромное окно. Отсюда открывалась панорама на возделанные поля, лежавшие позади собачьего питомника. Было видно, как по полю медленно движется трактор, вспугивая стаю ворон, что подбирали корм в коричневой вспаханной земле. И лишь серая линия Берлинской стены нарушала гармонию пасторальной картины.

– Ко всему привыкаешь, – пояснила миссис Фолькман, как бы в ответ на вопрос, который неизбежно задавал здесь каждый посетитель.

– Но не все могут к этому привыкнуть, – возразил я.

Она взяла сигареты, угостила, прикурила и втянула в себя дым.

– Мой дед владел фермой в Восточной Пруссии, – сказала она. – Однажды он приехал сюда и не мог оторваться от созерцания этой Стены. Его ферма находилась отсюда на расстоянии почти восьмисот километров, но там все еще была Германия. А вы знаете, сколько сейчас от нас до польской границы? Меньше шестидесяти километров. Вот что наделал с нами Гитлер. Он превратил Германию в маленькую второразрядную страну, которую он так презирал.

– Можно, я налью кофе? – спросил я. – Он восхитительно пахнет.

– Мой отец был школьным учителем. Он привил нам, детям, любовь к истории. Он говорил, что это помогает не повторять ошибок. И он не шутил. У него была малозаметная, скромная улыбка, как у модельеров, рекламирующих дорогие часы.

– Будем на это надеяться, – сказал я.

– Нет, любовь к истории, даже знание ее не спасет от повторения ошибок. Взгляните на наш мир. Разве вы не видите, что нас со всех сторон окружают гитлеры? Нет никакой разницы между гитлеровской Германией и андроповской Россией. Серп и молот очень похожи на свастику, особенно если они изображены на крыльях самолета, летящего у вас над