– Но откуда вам известно, что сыскная полиция не носит мундиров?

– Так это всем известно, у кого ни спроси, любой скажет…

Она провела Меркурия в свое жилище. Через просторные и светлые сени, где имелось большое окно, они прошли в дом. Расположились за квадратным столом в горнице. На столе устелена скатерть с замысловатым вышитым узором. Пахло свежими щами, сдобным тестом и лампадным маслом.

– Может быть, чаю? – поинтересовалась хозяйка, после того как Кочкин уселся на предложенный стул.

– Нет, спасибо, я, собственно, ненадолго, кое-что спросить у вас, и все.

– Ну что же, спрашивайте. – Замерилова села напротив, положила руки перед собой на стол и машинально разгладила скатерть, круглые глаза смотрели внимательно и серьезно. И тут же огорошила Кочкина следующими словами: – Сразу хочу сказать: про убийство в заброшенном доме я ничего не знаю!

– А откуда вы вообще про убийство знаете? – спросил, тряся головой в недоумении, Кочкин.

– Откуда знаю? – Она задумалась и уперлась подбородком в кулак. – Так вот вы пришли, сказали, я и узнала…

– Но я ничего такого не говорил! – заметил Кочкин.

– Ну не вы говорили, так кто-нибудь сказал, откуда-то я ведь это знаю, откуда? – Она вопросительно смотрела на Меркурия и, судя по всему, ждала от него ответа.

– Кто вам это мог сказать?

Хозяйка подняла глаза к потолку, затем потерла ладонями лицо, точно со сна. Вспоминала.

– Так эта, как его, племянница моя, Мария, может, она сказала… А может, люди, на улице, куда-то бежали, про какое-то убийство шумели…

– А когда племянница у вас в последний раз была? – пропуская последние слова Замериловой, спросил чиновник особых поручений.

– Да она почитай что каждый день тут бывает, проведывает, не забывает. У меня ведь, кроме нее, никого нет, а у нее тоже никого, кроме меня. Так-то она в барском доме живет, там, где прислуживает, а меня просто навещает. Придет, посидим, чаю попьем, поговорим, про то, про это, потом она и уходит. Боится место потерять, платят хорошо. А последнее время, – Прасковья Васильевна перешла почему-то на шепот, – а последнее время так и вовсе хорошо платят, пуще, чем прежде. Она у них там на хорошем счету, старается… Вот и платят. Господа они ведь тоже не дураки, видят, кто лодырь, а кто трудяга. Мария трудяга.

– А сегодня она у вас была? – продолжал допытываться Кочкин.

– Сегодня? Нет, сегодня не была и вчера тоже не была, позавчера была! А может, позапозавчера, – вспомнила женщина.

Чиновник особых поручений начал понимать, что женщина, скорее всего, слегка не в себе, до полного и окончательного безумия еще, конечно, очень далеко. Однако она встала на эту дорожку и, пусть мелкими и неторопливыми шажками, движется в том направлении. Поэтому так уж полагаться на ее слова не стоит. С другой стороны, она может, сама того не желая, проболтаться о чем-то для сыскной полиции важном.

– Значит, ваша племянница Екатерина была у вас позавчера? – Кочкин решил проверить, а так ли не в себе Замерилова, и назвал ей другое имя.

Прасковья Васильевна какое-то время удивленно смотрела на полицейского, опускала глаза, поднимала. Наконец проговорила:

– А вы это, прощу прощения, о ком? Мою племянницу зовут не Екатерина.

– А как? – нахмурился Кочкин.

– Мария, я же вам уже говорила, мою племянницу зовут Мария!

– Точно, вспомнил, – виновато улыбнулся чиновник особых поручений. – Так, значит, Мария приходила к вам позавчера?

– Может быть, а может быть, позапозавчера. Лакомства всякие принесла, я их еще не съела, хотите угощу?

В первое мгновение Кочкин хотел отказаться – еще неизвестно, что там за лакомства, но потом смекнул, что это может быть полезным, узнать, а что такое носит горничная своей тетке, какие такие лакомства.

– Ну что же, не откажусь, – сказал чиновник особых поручений и тут же соврал: – Я лакомства люблю!

– Сладкоежка? – улыбаясь, спросила Замерилова. Улыбка показала ее мелкие зубы.

– Да, есть такое дело, грешен, люблю, что послаще…

– А я, признаться, – Прасковья Васильевна печально изогнула губы, – не очень. В молодости-то любила, а сейчас – нет, похоже, старею. Я и Машке, племяшке своей, говорила, а она не слушает, все носит и носит. Да если, по правде сказать, сядем с ней вот чай пить, так она все, что принесла, и съест. Тоже, как и вы, сладкоежка!

– И вам ничего не остается?

– Ну как же, остается! Она порой прибежит, все спехом, только успеет поздороваться да конфет мне насыпать, и тут же назад, говорит, мол, ждет ее кто-то… – Хозяйка улыбнулась. Сидела какое-то время молча. Кочкин тоже молчал, про то, что Замерилова обещалась угостить его лакомствами, не упоминал. Но Прасковья Васильевна вспомнила сама: – Да что же это я, совсем забыла, голова садовая! – Вскочила со стула, метнулась к стоящему у стены белому буфету, открыла верхнюю левую дверцу. Меркурий бросил быстрый взгляд и удивился: там на одной из полок, как в кондитерской лавке, слоями лежали конфеты. Хозяйка ухватила обеими руками лакомства и понесла их к столу, насыпала прямо перед чиновником особых поручений. – Вот, угощайтесь. А то, может быть, чаю?

– Ну, давайте чаю, – махнул рукой Меркурий, – конфеты без чая – это уже гортанобесие какое-то… Давайте чаю!

Пока Замерилова хлопотала у самовара, Кочкин рассматривал конфеты. Это были конфеты, которые назывались «Детские шалости». На обертке изображены всевозможные красочно одетые человечки, которые в акробатических фигурах изображали собой буквы. А буквы в свою очередь составляли имя. На тех конфетах, какие хозяйка насыпала перед Кочкиным, было только одно имя – Маша.

– А чего это тут у вас везде «Маша»? – спросил чиновник особых поручений.

– Не везде, – обернулась хозяйка. – Там и другие есть, но больше, конечно, Маш, больше Маш…

– А почему так? – поинтересовался Меркурий, он уже знал ответ, но для него было важным, чтобы сама Замерилова ответила.

– Так тут все ясно. – Она поднесла зажженную спичку к щепкам в самоваре, сухие и тонкие, те занялись тут же. Прасковья Васильевна надела на самовар уходящую в стену трубу, пламя загудело и устремилось в печные ходы. – Тут все ясно, эти-то конфеты, кто же их в здравом уме покупать-то будет по таким ценам? А у Машки, видать, ухажер появился, вот он ее и умасливает… Подкрадывается так к ней, чтобы, значит, момент улучить и запустить руку…

– А что за ухажер?

– Вот чего не знаю, того не знаю… Да я, по правде, и не интересуюсь, это ее дела, пусть будет, как будет… Хорошо, что кто-то нашелся… А она уже давным-давно, с позавчерашнего, не девочка.

– А она его к вам приводила? – без любопытства в голосе спросил Меркурий.