душами. Он был идеальным мужчиной: добрым, заботливым, сильным и благородным — всем, о чём только может мечтать девушка. Мы почти всё время проводили вместе и жили в одной квартире недалеко от Сорок Пятой улицы. Но сегодня утром он сказал, что ему нужно уладить кое-какие рабочие дела в больнице «Прайорити Уан», где он работал техником отделения неотложной помощи.

— Доброе утро, красавица, — ласково сказал он.

— Доброе утро, милый. — Я вставила ключ в замок зажигания и повернула его. Двигатель с довольным рыком ожил.

— Как прошла сегодняшняя тренировка? — спросил он.

— Хорошо. Правда, мышцы, боюсь, теперь полностью убиты. — Нажав на педаль газа, я съехала по грунтовой подъездной дороге и направилась к дому отца.

Тристан рассмеялся своим низким смехом, от которого внутри у меня всё сладко замирало.

— Не понимаю, как ты это делаешь. После наших тренировок я всегда еле живой, а ты выглядишь так, будто готова заниматься ещё как минимум час.

Я улыбнулась, пока джип подпрыгивал на неровной дороге.

— Мне приходится поддерживать выносливость, чтобы соответствовать тебе и в других вещах. Ну, ты понял.

— М-м-м, и у тебя это получается просто великолепно, детка, — почти промурлыкал Тристан. — Почему тебя сейчас нет рядом?

Я нахмурилась.

— Я думала, сегодня утром ты должен быть в больнице.

— Поверишь, если я скажу, что забыл свой чёртов рабочий пропуск? — Он цокнул языком. — Пришлось ехать обратно домой за ним. Как раз сейчас выхожу.

— Вот ведь не повезло. Утренние пробки — та ещё дрянь.

Правда, не здесь. На многие километры вокруг не было ни одной машины.

После смерти мамы папа и Ли съехали из своих квартир в Сиэтле. Они поселились в уединённой лесистой местности примерно в тридцати минутах езды от центра города. Их дома не было видно друг от друга, но я могла быстро добежать от одного до другого через лес.

— Это точно. Ну а ты чем занимаешься? — спросил Тристан.

— Еду к папе на завтрак. Он сказал, что соскучился по мне.

В разговоре повисла пауза.

— Связь прервалась? — спросила я.

— Нет, извини. Ищу свой рабочий пропуск, — ответил Тристан.

Я нахмурилась. Разве он только что не сказал, что уже выходит из дома?

— Тристан, ты же всегда оставляешь его в одном и том же месте — на тумбочке возле кровати. Сегодня утром, когда я уходила, он лежал там.

— Правда?

— Да. Ты что, совсем сегодня головой ударился?

— Наверное… Я так спешил попасть на работу вовремя. — Он ненадолго замолчал. — И ты права. Вот он.

— Ну ты и растяпа. Ладно, мне нужно следить за дорогой — тут сплошные кочки. Увидимся вечером.

— Хорошо тебе позавтракать, пока я буду принимать людей с ножевыми ранениями и пьяниц, — сказал он.

Мой голос смягчился.

— Люблю тебя, милый.

— Я тоже тебя люблю, — ответил он хрипловатым голосом.

Когда я приехала к дому отца, он встретил меня бодро и тепло, но что-то было не так. Я никак не могла понять, что именно. Но заметила, как дрожали его руки, когда он потянулся к кухонному шкафчику за кофейной кружкой.

Я часто беспокоилась за папу. Ли тоже.

Когда я была подростком, Ли рассказал мне, что психическое здоровье папы всегда было очень хрупким. Настолько, что однажды он всерьёз собирался выброситься из окна часовой башни колледжа МакМонт в Ванкувере, Британская Колумбия. Именно там он получал образование в области, о которой за все эти годы рассказывал лишь намёками. По словам Ли, папа представил диссертацию, которую приняли крайне плохо. Его высмеяли и подвергли жестоким насмешкам.

Люди порой бывают такими жестокими.

— Присматривай за своим отцом, Оливия, — однажды сказал мне Ли. — Твоя мать спасла его, когда он хотел покончить с собой. Так они познакомились, а потом поженились. Теперь твоя очередь заботиться о нём.

Я никогда не знала, что так сильно мучило папу и заставило его захотеть свести счёты с жизнью. Всякий раз, когда я спрашивала Ли, он отвечал только одно:

— Это его история, а не моя.

— Пап, с тобой всё в порядке? — спросила я, ставя две фарфоровые тарелки со сколотыми краями на маленький круглый стол в его кухне.

Посреди стола, на салфетке под горячее, стоял кувшин с апельсиновым соком и кофейник с кофе.

— Что? Со мной? — сказал он, торопливо подходя к плите, чтобы перевернуть черничные панкейки, которые готовил. — Всё хорошо, хорошо. Лучше не бывает.

Надев кухонную рукавицу, он открыл духовку и достал тарелку с толстыми, ароматными ломтиками бекона.

— Хорошенько поджаристый. Именно такой, как ты любишь.

Он помахал тарелкой у меня перед носом.

У меня заурчало в животе.

— Ну ты и дразнила, пап, — сказала я с улыбкой.

— Просто любящий отец, — ответил он, ставя тарелку с беконом в центр стола. — А теперь садись, садись. Давай завтракать!

Я устроилась на одном из белых деревянных стульев и наблюдала, как папа суетится по кухне. Он немного сутулился, а волосы у него заметно поредели. Высокий мужчина среднего телосложения, уже за шестьдесят; в его волосах седины было куда больше, чем тёмных прядей. И всё же его светло-голубые глаза по-прежнему оставались умными и внимательными, не упуская ни одной детали. На лице появилось ещё больше морщин, но ум оставался таким же блестящим, как в моём детстве. А улыбка всё так же сияла теплом, словно солнце.

Иногда мне было почти больно смотреть на него. Он казался таким беззащитным.

Поэтому я перевела взгляд на окно его кухни.

Вокруг его скромного дома раскинулся настоящий лес из секвой, сосен и кустов рододендрона. Несмотря на то что дом находился недалеко от шумного города, он был полностью скрыт от посторонних глаз и случайных прохожих.

После смерти мамы папа всегда винил себя в том, что не смог защитить её. Прошло уже четырнадцать лет, но он так и не оправился от этой утраты. Найти её убийцу стало единственной целью его жизни. Он продал «Жизнь после жизни», уволился из университета и почти полностью отгородился от окружающего мира, пытаясь раскрыть это преступление. Дело закрыли пять лет назад из-за недостатка улик и отсутствия новых зацепок. Но я была уверена, что папа до сих пор надеется отомстить за смерть мамы.

— Вот и всё готово, — сказал он, отвернувшись от плиты с большим блюдом черничных панкейков. Он поставил его в центр стола и, улыбнувшись, сел напротив меня. — Угощайся.

Я положила себе несколько панкейков, несколько ломтиков бекона, налила апельсинового сока и кофе. А потом принялась с жадностью поглощать еду.

— А ты разве не будешь есть? — спросила я между кусками.

— Немного поклюю. — Папа взял