твердо произнес Грим, прижимая меня к стене. Одинокая слеза проложила дорожку по моей щеке. Он был последним существом, с которым я когда-либо хотела поделиться частичкой себя, но вот мы снова здесь. Потому что, как бы далеко я ни бежала, он был в одном вздохе от того, чтобы снова наступать мне на пятки.

Его грудь коснулась моей, когда он сжал мой подбородок своими холодными пальцами. Его пепельная кожа перестала пугать меня давным-давно, как и его темные глаза, такие же глубокие и мутные, как морская бездна. Он был по-своему красив, но все же оставался монстром.

— Астория! — Грим был настойчив, пристально глядя мне в глаза.

— Ты…

— Не можешь? Ты лучше других знаешь, что я могу.

Слезы прекратились. Я сделала решительный, прерывистый вдох.

— Я спасу ее.

— Твоя душа выдержит еще одну метку? — спросил он, склонив голову набок с пристальным вниманием.

Он говорил о моей душе так, будто она уже не была запятнана черным. Что такое еще одно пятнышко, если речь о тех, кого я люблю?

— Я сделаю это.

Он отпустил мой подбородок, и его руки опустились мне на плечи. Мне не нужно было говорить, он знал мои мысли, и это заставило меня гореть.

— Это проявление доброты, — сказал он, кивнув в сторону Ишани. — Я пришел чтобы предупредить тебя.

— Доброты? — выплюнула я, вырываясь из его хватки. — Смерть не добра.

— И все же я здесь.

Он был здесь. Но он был здесь как жнец, а не как миротворец. Он был концом всему. И ее время еще не пришло.

— Уходи.

— Я вернусь, Стори. Скоро. Она готова, и я тоже.

— Просто уходи. — Мои плечи дрожали. Но он исчез так же быстро, как появился. Словно чернила, вытекшие из пера. Исчез, но оставил пятно.

Не успела я собраться с мыслями, как дверь открылась, и внутрь заглянула Пайпер, экран телефона освещал ее лицо голубым светом. Сначала она посмотрела туда, где на больничной койке спала ее дочь, потом на меня и снова на экран.

— Не против, если я отлучусь на пару часов? Нужно решить кое-какие рабочие вопросы, — сказала она, постукивая ногтями по экрану телефона.

— Конечно, кофе вон там, на столике.

— Ты лучшая, спасибо, Элизабет. Я вернусь к ужину, принесу что-нибудь.

Секунда — и ее длинные руки обвили меня в крепких объятиях, в следующую — она уже вылетала за дверь, прижимая телефон к уху и держа в руке кофе, который я купила для себя.

Я проработала на семью Капур последние десять лет, с тех пор как Пайпер родила Ишани. Как их няня на полный день, я быстро стала неотъемлемой частью семьи. Все это время они считали, что я Элизабет Родс, девятнадцатилетняя студентка колледжа.

Я ведь не могла сказать им, что мне сто сорок шесть лет и что я проклята и никогда не старею.

Каждая часть моей жизни имела срок годности, штамп времени. Если я задерживалась слишком надолго, люди начинали замечать, а потом и говорить. Даже если пройдет какое-то время, в конце концов кто-то обнаружит, что я не старею. Люди не могли осмыслить магию, и мне не хотелось стать подопытным кроликом, даже во имя науки.

Десять лет, пожалуй, было слишком много для работы у Капуров. На днях Пайпер спросила, какими средствами по уходу за кожей я пользуюсь, но мысль о том, чтобы покинуть их, была мучительной. Особенно учитывая то, через что они проходят. Я думала, что могу позволить себе еще несколько лет, даже если это означает врать и притворяться, что я работаю над докторской диссертацией. Я знала, однако, мое время с ними подходит к концу.

Почти два года назад у Ишани обнаружили опухоль в спинном мозге. Она быстро росла и была злокачественной. Много ночей мы провели вот так, сменяя друг друга, пока она спала и проходила различные курсы лечения и операции. Она была в ремиссии, что подтверждалось долгим пребыванием дома и возвращением жизни к некоторой степени нормальности. Пока пару недель назад у нее не случился очередной приступ, вернувший ее в детскую больницу.

Номер палаты, небрежно написанный маркером на белой доске, насмехался надо мной, пока я размышляла над предупреждением Грима. Сколько ей осталось? Несколько дней? Неделя?

Смерть приближался к ней, и я была единственным человеком, способным это остановить, вот только я знала цену такой магии.

Кто-то должен был занять ее место.

Глава вторая

Астория

Июнь 1925 года

На обочине дороги виднелся силуэт мужчины, наполовину скрытый деревьями. На секунду я подумала, что он ненастоящий — просто игра теней или помутнение рассудка после аварии. Но затем он шагнул вперед. Спокойный. Неторопливый. Словно он ждал меня.

Я стояла на коленях посреди дороги с Беатрис на руках, колени промокли от крови, которая была не моей. Она дышала. Каким-то образом, невозможным образом, она дышала.

Мой муж — нет.

Мир раскололся надвое.

Я попыталась помахать незнакомцу, подзывая его.

— Помогите, — сказала я, но голос сорвался. Я не могла говорить в полную силу, указывая на искореженную машину. Автомобиль дымился, а тело Джеймса обмякло на рулевом колесе, голова была повернута под неестественным углом. Я не позволяла себе смотреть на него слишком долго.

Беатрис всхлипнула. Она была вся в крови, но жива. Я попыталась вытереть ее, проводя по пятнам на платье ладонью, словно это могло каким-то образом стереть следы. Чувство вины нарастало во мне, и я боялась, что незнакомец увидит меня настоящей.

Убийцей. Разве не это я сделала? Убила мужа? Сначала он выбирался, чтобы помочь мне, а в следующую секунду уже обмяк, в луже багровой крови и стекла.

Когда я снова подняла взгляд, призрачная фигура исчезла.

Я заморгала, лихорадочно всматриваясь в линию деревьев. Может, он мне почудился. Может, там вообще никого не было. Может, все это мне почудилось.

Затем он появился снова — на этот раз ближе.

И Бо замерла.

Ее тело напряглось, застыло на месте. Ни вздоха, ни сердцебиения. Словно кто-то нажал на паузу в ее жизни.

Я закричала.

И он опустился передо мной на колени.

Его глаза были темными и бездонными, размывающими окружающий мир. Запах крови исчез. Дуновение ветра исчезло. Даже боль, мои порезанные руки, и стекло, застрявшее в ноге, исчезли полностью. В нем было что-то не совсем человеческое, что-то, от чего у меня заболела голова, когда я встретила его немигающий взгляд. Его губы скривились в усмешке, обнажив ряд острых, жемчужных зубов.