Мне страшно до черноты перед глазами, но я упрямлюсь.

Давлю даже робкие ростки отчаянных мыслей о том, что этот мерзкий человек может быть мне спасением.

Мне нет спасенья.

— Что — нет?! — раздраженно спрашивает он.

— Я не буду твоей никогда, — выдыхаю я упрямо. И, смягчившись, добавляю: — Да и ничьей вовсе.

Мужчина чуть не воет от злости, разочарования и… нетерпеливого вожделения.

— Дура! — шипит он.

Его тяжелые влажные ладони нетерпеливо шарят по моему телу. Сминают тонкую нижнюю рубашку.

Грязно, просто и липко скользят по моим замерзшим бедрам, задрав одежду.

Оставляют чуть заметные влажные следы на белом чистом полотне и на теле.

Это неприятно.

Кожа моя и так холодна. А его влажные ладони делают этот холод просто невыносимым.

— Да ты пойми, — снова шепчет он жарко, подавляя мое сопротивление. — Ты пойми, дура, что одно твое слово, и ты спасена! Ты не пойдешь к ним, в шахту. Ты останешься жива! Ты здесь, в поселке, останешься! Только покорись… скажи мне «да». Стань моей! Здесь, сейчас! Это быстро… и не так больно, как разбиться в шахте и ждать смерть, замерзая!

Но то, что он со мной хочет сделать, прикончит меня так же верно, как выстуженная зимними ветрами шахта.

За связь с мужчиной вне брака меня же камнями закидают. Отец насмерть забьет.

А этот похотливый хитрец, получив свое, разумеется, не женится на мне.

Даже если и защитит от Темных Слуг. Если найдет способ не выдавать разъяренным людям меня.

В лучшем случае он просто спрячет меня, и буду я жить как жук в коробочке.

Пока не задохнусь. Недолго.

Или же тотчас отречется от меня, взяв свое.

Скорее всего, так.

Он ведь нащупал слабое звено — оговор родителей. Он знает, что они за меня не вступятся. Поэтому его власть надо мной безгранична.

Я — беззащитна.

— Я хочу тебя, — шепчет он, жаркий, жирный, воняющий потом и больным, немытым телом, прижимаясь ко мне все смелее и крепче. — Ты такая прекрасная, чистая, светлая! Да я им всем шеи посворачиваю за тебя! Я!..

Он преисполнен своей восторженной бравадой.

Только это вранье.

Теперь я это четко знаю!

Я чувствую это по его скорым касаниям.

Он словно обжигается о мое тело.

Действует быстро, грубо, словно боится быть пойманным.

Каждый миг готов отскочить от меня, чтоб Темные Слуги не застали его за тем, что он портит то, что предназначено для Темных Господ.

Их-то добыча должна быть чиста и непорочна.

Ни о какой защите с его стороны речи и не идет.

Стоит ему получить желаемое, он точно бросит меня, как использованную изломанную игрушку, на растерзание толпе!

— Я не буду твоей никогда! — в отчаянии выкрикиваю я, отталкивая его прочь.

Он отшатывается.

В его холодных, заплывших жиром глазах похоть и лютая досада.

— Так хочется издохнуть? — зло спрашивает, наконец, он.

Я лишь качаю головой.

— Меня берут в услужение Темным Господам, — глухо отвечаю я. — Не на смерть.

А вот это уже моя ложь. Ложь, в которую я хотела бы верить!

Ведь от Темных Господ еще никто не возвращался.

Ни живым, ни мертвым.

И тел девушек, отданных им в услужение, не находили.

Так гласят старинные легенды.

Голос мой дрожит.

Издохнуть мне не хочется. Страшно.

Это в начале я была преисполнена решимости и твердости.

А теперь с удовольствием увернулась бы от выбранной собой же судьбы.

Но у меня ведь есть одна веская причина этого не делать. Я должна!..

И, упрямо сцепив зубы, я буду идти выбранной дорогой.

Бледный толстяк захлебнулся злобой.

Он еще молод. Одет хорошо, в дорогие ткани, в костюм, который сидит на нем идеально. Зимой он носит плащ, подбитый черным блестящим мехом.

Но какая-то болезнь точит его тело, отчего он сделался рыхлым, жирным, потным.

Хоть он и потомственный глава города, а успехом у девушек точно не пользуется.

Со мной у него никогда ничего не вышло бы.

Во-первых, он слишком высокого мнения о себе и своем положении. Ухаживать за небогатой девушкой он точно не стал бы.

Во-вторых, такая, как я, даже не посмотрела бы на этого заплывшего бледным желтоватым салом больного мужчину.

Да и никакая другая женщина на него не соблазнилась бы, несмотря на его богатство, будь то старая дева или вдова.

Он думает, что все это из-за его невероятной толщины.

Отчасти это так.

Но больше его болезненного тела отталкивает его прогнившая насквозь вонючая душонка.

— Ты будешь в их руках безмолвной вещью, — рычит он. — Не человеком! Игрушкой! Даже если они позволят тебе прожить чуть больше — ты будешь бесправной вещью! Они станут обращаться с тобой хуже, чем с тупыми животными! Да ты и будешь для них тупым животным!

Угрозы и запугивания — это все его инструменты в общении с женщинами.

Никто от него доброго слова не слышал.

Только гнусный шантаж и грязную брань.

Если ему нравилась какая-то девушка, то он угрозами принуждал ее обратить на себя внимание.

Я молчу.

Мне и так страшно.

А его слова делают каждый миг моего существования невыносимым настолько, что я хочу кричать.

Но вместо этого закусываю губы и опускаю лицо, чтоб не упасть в обморок.

— Не хочешь спастись, — рычит он, наступая, — так я сам тебя спасу! Темные Господа не примут порченную!

— Что, — ахаю я, но сделать ничего не успеваю. — Вы не смеете!..

Но он решился.

Похоть пересилила его страх перед Темными Слугами.

Жажда заполучить меня стерла последний здравый смысл в его голове.

Он уже видел меня бессловесной вещью.

Не человеком.

Бесправным существом, к чьим жалобам не прислушается никто. Да и разговаривать которому не разрешено.

И он хищно накинулся на меня.

Припер к холодной стене.

Навалился толстой тяжкой тушей.

Скрутил руки.

Запечатал мой кричащий рот слюнявыми губами.

Я словно увязла в болоте. Задушенная и задавленная.

Вонючий мерзкий запах его тела почти вышиб из меня сознание.

Паника накрыла с головой. До дрожи, до тошноты.

Словно трясина забирает меня, медленно выпивая жизнь.

— Нет, нет!

Я рвалась из его рук, как могла. Отталкивала.

Но он и впрямь был как болото.

Не выберешься…

Слышала, как трещит моя одежда в его руках, когда он путался в тонком белье, добираясь до моего голого тела.

Кричала от боли, когда он сжимал меня мерзкими липкими пальцами. До синяков.

— Они чуют ведь, — шептал он гадко, грязно, тиская меня. — Унюхают, что ты не чиста, и не возьмут тебя. А мы никому ничего не скажем. И у Темных Слуг