улыбке было столько искренней заботы, что у Моргана защемило в груди. — Ты у меня один. Я должна о тебе заботиться.

«Скажи ей», — шепнул Баалбар. «Скажи, кто ты на самом деле. Хватит играть в эту игру. Она взрослая. Она поймет».

Но Морган промолчал. Он просто погладил внучку по голове, как делал это сотни раз, когда она была еще совсем крохой и прибегала к нему в пекарню с разбитой коленкой.

— Беги на свою репетицию, — сказал он. — А то опоздаешь. А вечером приходите с Тео. Я испеку ваш любимый пирог. С яблоками и корицей.

Агнес просияла, чмокнула деда в щеку, подхватила портфель и упорхнула. Колокольчик над дверью звякнул в последний раз, и в пекарне снова воцарилась тишина, нарушаемая только потрескиванием дров в печи.

Морган долго смотрел на закрытую дверь. Потом перевел взгляд на кота.

— Не сегодня, Баалбар. Сегодня я просто пекарь.

Кот ничего не ответил. Он только повернул голову к окну и уставился на далекие шпили Королевского Дворца, где прямо сейчас начинали собираться толпы горожан, чтобы отрепетировать празднование величайшей победы над величайшим злом.

«Сегодня ты пекарь, хозяин», — подумал он, но Моргану эту мысль посылать не стал. «А вот кем ты проснешься завтра, большой вопрос».

Над Эльмсфордом занималось утро Столетия Победы. Солнце золотило крыши, люди спешили по своим делам, и никто не замечал, как в глубинах старой магической сети, проложенной столетие назад, что-то едва уловимо дрогнуло.

Словно просыпался древний, голодный зверь.

Но это была уже совсем другая история. А пока — пеклись круассаны, пахло ванилью, и старый пекарь по имени Морган Дейл, бывший Черный Владыка, надевал свежий передник, чтобы встретить новый день.

Потому что даже у легенд бывают выходные.

Глава 2

Отложенное правосудие

Зал Совета венчал собой восточное крыло Королевского Дворца, ту его часть, что пережила три осады, два пожара и одно нашествие кислотных слизней, случившееся по недосмотру младшего придворного алхимика лет шестьдесят назад. Стены здесь были сложены из серого эльфийского мрамора, добытого ещё в эпоху Второй Династии, когда каменоломни принадлежали не людям, а Древнему Лесу. Мрамор хранил память о корнях и дожде, если прижаться к нему ухом в тихий час, можно было услышать отдалённый шелест листвы. Никто из нынешних обитателей дворца этого, разумеется, не делал. Придворным было не до шелеста. У них были дела поважнее: интриги, сплетни и борьба за право стоять на полшага ближе к трону.

Сегодня Зал Совета был полон.

Огромные стрельчатые окна, выходившие на Главную Площадь, были распахнуты настежь, впуская внутрь прохладный осенний воздух и отдалённый гул толпы. Там, снаружи, уже вовсю шли последние приготовления к празднику. Слышался стук молотков, плотники заканчивали сколачивать помост для церемониального сожжения чучела. Визжали дети, которым раздавали бесплатные сладости от имени Короны. Лаяли собаки, гремели телеги, звенели монеты в карманах уличных торговцев. Город гудел, как разворошённый улей, и этот гул просачивался сквозь окна, смешиваясь с тихим, напряжённым шёпотом советников.

В центре Зала, на невысоком постаменте из чёрного обсидиана, покоился Камень Клятв.

Он был невелик, чуть больше человеческой головы. Неправильной, угловатой формы, словно его вырвали из скалы грубой силой, а не вырезали искусным резцом. Поверхность камня была матовой, чуть шероховатой на вид, но на ощупь гладкой, как стекло. Внутри него, глубоко под поверхностью, медленно пульсировало багровое свечение. Ритмично. Неторопливо. Как сердцебиение спящего великана.

Камень Клятв был древним артефактом ещё до того, как Морган Проклятый вложил в него свою волю. Говорили, что его создали гномы Подгорного Царства в те времена, когда сама магия была молодой и дикой. Он служил для скрепления договоров, таких, которые нельзя нарушить, не поплатившись жизнью. Короли клялись на нём в верности своим вассалам. Полководцы в преданности королям. Влюблённые в вечной любви. И, как гласили легенды, каждая клятва оставляла в камне крошечную искру.

Сто лет назад Морган использовал эту особенность. Он не стал создавать новый артефакт. Он просто пришёл в Зал Совета после падения Цитадели Света, положил ладонь на Камень и произнёс слова, которые навсегда изменили судьбу династии Эдриков.

«Когда забудут цену мира, когда станут смеяться над жертвами и играть в войну, не зная её ужаса, пусть формы их станут отражением душ».

С тех пор Камень стоял в Зале Совета как напоминание. Как молчаливый свидетель. Как спящее проклятие, в существование которого никто толком не верил.

До сегодняшнего дня.

* * *

Король Эдрик IV восседал на троне и отчаянно пытался не уснуть.

Это было непросто. Трон, массивное сооружение из позолоченного дуба с бархатной обивкой, был на удивление удобным. Слишком удобным. Спинка поддерживала поясницу именно там, где нужно, подлокотники ложились точно под локти, а сиденье было таким мягким, что ягодицы начинали петь гимны благодарности уже через пять минут. Предыдущий король, Эдрик III, специально заказал такой трон у гномьих мастеров, заявив, что «править нужно с комфортом, ибо неудобный трон рождает неудобные решения». Эдрик IV полностью разделял философию отца.

Королю было пятьдесят два года. Он был мужчиной приятной, но несколько размытой наружности, словно художник, рисовавший его портрет, никак не мог определиться с деталями и в итоге оставил всё чуть более округлым и мягким, чем следовало. Рыжеватая борода, уже тронутая сединой, обрамляла пухлые щёки. Глаза добрые, светло-карие, с вечно удивлённым выражением, будто их обладатель постоянно спрашивал: «И как я здесь оказался?» Корона тяжелая, золотая, с огромным рубином во лбу, сидела чуть криво, сползая на левое ухо. Эдрик поправил её в третий раз за последние десять минут, но она снова сползла.

Король вздохнул. Он любил свою страну. Правда, любил. Но он её не выбирал. Она выбрала его, точнее, выбрала его отца, а он просто родился первым. И теперь он сидел здесь, слушал доклады советников и мечтал о том, чтобы всё это поскорее закончилось, и он мог пойти в свои покои, снять корону, надеть мягкие домашние туфли и почитать трактат о разведении почтовых голубей. Голуби были его страстью. Единственной, если честно.

— Ваше Величество, — голос советника Фабиана вырвал его из размышлений о новой породе пушистоногих турманов, — город готов к празднованию. Народ ждёт вашего слова.

Эдрик моргнул и перевёл взгляд на говорившего.

Инквизитор Фабиан стоял слева от трона, на том самом месте, которое традиционно занимал Королевский Советник по Вопросам Веры и Безопасности. Он был высок, строен и до отвращения хорош собой. Серебристые виски благородно оттеняли тёмные волосы, зачёсанные назад. Острый подбородок, тонкий нос, холодные серые