Фабиан отшатнулся. Впервые за много лет на его лице отразилось неподдельное, искреннее чувство — страх. Он смотрел на голубя, на стеклянную принцессу, на багровый свет, льющийся из дворца, и его губы беззвучно шевелились.

— Не может быть… — прошептал он. — Этого не может быть. Проклятие… оно же просто легенда…

Голубь-король снова воркнул, на этот раз требовательнее. Кажется, он хотел, чтобы ему помогли. Или принесли зёрен. Или просто объяснили, что происходит.

Но объяснять было некому.

Площадь погрузилась в хаос. Люди кричали, толкались, бежали прочь, давя друг друга. Гвардейцы растерянно крутили головами, не зная, кого защищать и от кого. Чучело Чёрного Владыки, так и не подожжённое, одиноко возвышалось над безумием, и его пустые глазницы, казалось, смотрели на всё происходящее с немым укором.

А во дворце, в опустевшем Зале Совета, Камень Клятв пульсировал багровым светом.

Ритмично.

Неторопливо.

Словно просыпался после долгого сна.

И в этом пульсирующем свете, если приглядеться, можно было разглядеть слабый, почти невидимый узор — древние руны, складывающиеся в слова:

«Когда забудут цену мира…»

Они забыли.

И мир напомнил.

Глава 3

Тесто не взошло

В пекарне «Теплая корочка» пахло гарью.

Это был неправильный запах. Чужеродный. Такой же неуместный здесь, как драконий помёт на алтаре Храма Света. В пекарне Моргана Дейла всегда пахло правильно: сдобой, ванилью, корицей, топлёным маслом и чуть-чуть дровяным дымком из печи. Гарь не входила в этот букет. Гарь означала катастрофу.

Морган стоял у открытой печи и смотрел на противень, который держал в руках. Смотрел долго. Молча. С тем особым выражением лица, какое бывает у человека, увидевшего, как его дом рушится в пропасть, а он стоит на крыльце в одних подштанниках и не может ничего сделать.

Круассаны сгорели.

Все двенадцать штук. Первая партия, которую он поставил сегодня утром, та самая, с идеально вымешанным тестом, с маслом, раскатанным ровно в сто двадцать восемь слоёв, с золотистой корочкой, обещавшей стать хрустящей и нежной одновременно. Они должны были быть совершенными. Лучшими за последние сто лет, Морган чувствовал это нутром, когда ставил их в печь.

Теперь они лежали на противне чёрными, сморщенными угольками, от которых поднимался тонкий, едкий дымок. Масло вытекло и пригорело к металлу. Слоёная структура, предмет его особой гордости, превратилась в бесформенную, обугленную массу. Один из круассанов, тот, что лежал с краю, всё ещё слабо дымился, и Моргану показалось, что он смотрит на него с немым укором.

— Первая за сто лет, — произнёс он вслух. Голос прозвучал глухо, словно из склепа. — Сто лет я не портил выпечку. Сто. Лет.

Он аккуратно, почти благоговейно поставил противень на каменную столешницу. Руки чуть дрожали, не от слабости, а от глубинного, экзистенциального потрясения. Пекарь, который сжигает круассаны, — это не пекарь. Это самозванец. Предатель своего ремесла.

«Хозяин».

Голос Баалбара в его голове прозвучал странно. Не так, как обычно, не вкрадчивым, ленивым шёпотом сытого кота. В нём звенело что-то новое. Что-то… древнее. Натянутое, как тетива боевого лука.

«Хозяин, беда».

Морган медленно обернулся.

Баалбар стоял в дверях кухни. И он больше не был котом.

Превращение произошло не полностью, Морган видел такое лишь однажды, очень давно, когда фамильяр был ранен в битве при Ущелье Теней и потерял контроль над формой. Сейчас Баалбар застыл где-то посередине. Его тело оставалось кошачьим, но раздулось до размеров некрупного бычка. Шерсть, обычно чёрная и блестящая, теперь клубилась, словно состояла из живого дыма, и от неё исходил слабый, едва заметный багровый отсвет. Глаза горели уже не алым, а ярким, пульсирующим алым, как два маленьких солнца, в которых отражались души проклятых.

Но самое страшное было не это. Самое страшное — это голос. Баалбар заговорил вслух.

— ХОЗЯИН! — пророкотал он, и от этого звука задребезжали банки с вареньем на полках. — СИГНАТУРА ТВОЕЙ МАГИИ! В ГОРОДЕ! КТО-ТО АКТИВИРОВАЛ «СУДНЫЙ ДЕНЬ»!

Морган моргнул. Потом ещё раз. Потом снял с плеча кухонное полотенце, аккуратно сложил его и повесил на крючок.

— Баалбар, — сказал он спокойно, даже слишком спокойно для человека, чей фамильяр только что разнёс половину акустики кухни. — Во-первых, перестань орать. У меня от тебя молоко скиснет. Во-вторых, что значит «Судный день»? Я не называл проклятие «Судным днём». Я называл его «Небольшой Сюрприз Для Потомков».

«Ты назвал его „Судный день“», — перешёл Баалбар на мысленную речь, но вслух всё равно прорычал: — «Я ПОМНЮ. Я ТАМ БЫЛ».

— Ты там был в качестве моральной поддержки, — отмахнулся Морган. — И вообще, успокойся. Это наверняка какая-то ошибка. Проклятие не могло сработать. Я его… э-э-э…

Он замолчал.

Баалбар смотрел на него, не мигая. Две алые бездны, полные древнего ужаса и лёгкого, едва заметного ехидства.

«Ты его что?»

— Я его… возможно… не совсем отменил.

«Не совсем отменил?»

— Я думал, оно само рассосётся! — взорвался Морган. — Сто лет прошло! Магия выветривается! Заклинания стареют! Я постарел, в конце концов! Думаешь, у меня в голове все эти формулы держатся? Я теперь помню только рецепт бриошей и как правильно заваривать закваску!

Баалбар медленно, очень медленно моргнул. Сначала левым глазом. Потом правым. Даже в своей полу-демонической форме он сохранил эту привычку.

«Хозяин. Ты забыл отменить проклятие, которое наложил на королевский род. Проклятие, которое должно было сработать, когда они „забудут цену мира“. Сегодня — Столетие Победы. Они устроили праздник. Они сжигают твоё чучело. Они…»

Договорить он не успел.

Входная дверь пекарни с грохотом распахнулась, и внутрь влетели два вихря. Один в строгой синей мантии с серебряным кантом, с портфелем наперевес и выражением лица, обещающим немедленное возмездие всем нарушителям общественного порядка. Второй в мятой студенческой робе, с растрёпанными волосами и с амулетом «Для Брутальной Четкости Линии Подбородка», который сейчас отчаянно искрил и дымился.

Агнес и Тео.

— ДЕДУШКА! — хором закричали они и замерли на пороге.

Потому что картина, представшая их глазам, не укладывалась ни в какие рамки. Даже в рамки Уложения о Магических Правонарушениях.

Их дедушка, мирный пекарь Морган Дейл, стоял посреди кухни с противнем обугленных круассанов в одной руке и кухонным полотенцем в другой. Рядом с ним возвышалось нечто огромное, дымящееся, с горящими алыми глазами и клыками размером с хороший кухонный нож. Нечто, отдалённо напоминавшее их домашнего кота Баалбара, но только если бы Баалбара скрестили с ночным кошмаром и добавили щепотку апокалипсиса.

В воздухе пахло гарью, магией и надвигающейся катастрофой.

Первой пришла в себя Агнес. Она всегда приходила в себя первой. Это было её профессиональной деформацией.

— Так, — сказала