и лежавший в шкафу. Сколько же конвертов туда перекочевало? Увы, и этот вопрос оставался без ответа: стоило мне начать копаться в памяти, на голову снова опрокидывалось воображаемое ведро белой краски.

Аккуратно развернув фольгу, я вытащила расплющенный рисовый шарик, положила его на ладонь и поднесла ко рту. Разжевала и ощутила на языке кусочек умэбоси — маринованной сливы. Вкус у нее оказался какой-то непривычный, что меня ужасно удивило, ведь это была слива из последней партии, которую мы готовили вдвоем с бабушкой. Маринование предполагало множество разных нюансов: так, по ночам мы по очереди проверяли сливы, следя, чтобы они не заплесневели. Летом три дня держали их на веранде и переворачивали каждые несколько часов, разминая кончиками пальцев, — это помогало размягчить волокна. Постепенно сливы приобретали красивый темно-розовый оттенок. Чтобы добиться такого эффекта, другие хозяйки добавляют в маринад щепотку красной периллы, но бабушка обходилась без этой хитрости.

Какое-то время я сидела неподвижно, держа во рту кусочек маринованной сливы. Кисловато-горький вкус, проникавший в самую душу, был для меня дороже всех сокровищ мира. Перед мысленным взором опять замелькали воспоминания о годах, проведенных с бабушкой, и слезы уже были готовы брызнуть из глаз и заструиться по щекам, но мне удалось смять отчаяние в комок, и он осел где-то в горле.

Именно бабушка стала моим проводником в мир кулинарии. Сперва я просто наблюдала за тем, как она готовит, со стороны, но вскоре осмелела и начала подходить ближе, вставала рядом и училась, постигая кулинарные секреты. Бабушка редко объясняла что-то словами, но обязательно давала мне попробовать каждое блюдо на каждом этапе приготовления. Анализируя разницу во вкусовых ощущениях, я запоминала, как взаимодействуют текстуры и сколько соли нужно для того или иного блюда.

В доме моей матери царило радикально противоположное отношение к еде. Как правило, мама ограничивалась тем, что открывала консервные банки либо грела полуфабрикаты в микроволновке. А вот бабушка делала вручную абсолютно все вплоть до пасты мисо и соевого соуса. Она даже сама сушила дайкон! Помню, как я изумилась, узнав, сколько жизни содержится в одной-единственной чашке настоящего мисо-супа — и вяленые сардины, и стружка тунца, и соевые бобы, и ферментированный рис, и многое другое!

Когда бабушка стояла на кухне и творила волшебство, мне казалось, ее окружает божественный свет. Даже глядя на нее издалека, я ощущала умиротворение, а уж когда помогала, чувствовала себя так, словно принимаю участие в некоем священном ритуале.

Поначалу бабушкины выражения, которыми она описывала разные количества приправы (например, «тэкито» — «в самый раз» и «амбай» — «точно в меру»), были для меня как набор звуков, но со временем я вникла в их значение. Только эти слова и могли охарактеризовать идеальный вкусовой баланс, который в итоге обретали бабушкины блюда.

Не успела я опомниться, а кусочек умэбоси во рту растаял. С грустью вздохнув, я посмотрела в окно. В городе лето закончилось, но здесь, в сельской местности, оно пока не спешило сдавать позиции. Доев рисовый шарик, я заметила, что опять подмерзаю. Самое время хлебнуть чего-нибудь согревающего, но я ведь сидела в автобусе, а потому купить питье было негде и не на что. Я крепче прижала к себе горшок с рисовой закваской, точно младенца, и подумала: «Может, хоть он меня согреет». Прижалась лбом к стеклу и усилием воли сосредоточилась на видах, проплывавших за окном. Карта родных мест, которые я уже почти забыла, возникала в голове медленно, словно изображение на фотобумаге в проявителе. К знакомым домам и магазинам на этой старой карте я подрисовывала новые. Микроавтобус петлял по улочкам городка и потихоньку забирался в окутанные туманом горы, а сердце у меня в груди билось все чаще.

Каждый раз, когда мы сворачивали за очередной угол, на горизонте показывались Левая и Правая — две тесно прижавшиеся друг к другу островерхие горы, похожие между собой размером и очертаниями. Издалека они напоминали груди лежащей на спине женщины, и потому в наших краях эти пики-близнецы давно прозвали Левой Грудью и Правой Грудью. Вершины соединяла платформа для банджи-джампинга, одна из самых известных в стране. Срываясь с этой платформы, экстремал словно погружался в пространство меж огромных грудей. В мою бытность такого развлечения здесь не было, я узнала о нем из газет несколько лет назад.

По обеим сторонам узкой горной дороги, по которой за раз мог проехать только один автомобиль или фургон, развевались кричаще-розовые флаги с надписью: «Добро пожаловать на родину банджи-джампинга!» Я с уверенностью предположила, что среди организаторов этого сомнительного аттракциона должен быть Неокон — любовник моей матери.

Перед выходом из автобуса я показала водителю карточки «Большое спасибо» и «До свидания». Едва я ступила на землю, мой взгляд уткнулся в большой знак с тем же текстом, что и на флагах вдоль проезжей части.

Небо было затянуто облаками, моросил дождик. Крепко держа горшок с закваской под правой рукой, а корзину — в левой, я направилась к родному дому.

По пути мне захотелось писать, и я справила нужду в придорожных кустах. Можно было не беспокоиться, что меня кто-то заметит: население деревни составляло чуть менее пяти тысяч человек, и по горным тропам практически никто не бродил. Пока я сидела за кустами, откуда-то выскочила древесная лягушка. Она села напротив и, не мигая, уставилась на меня. Я протянула палец, лягушка запрыгнула на него и, шлепая прохладными лапками, перебралась ко мне на ладонь.

Простившись с лягушкой, я зашагала дальше по тропе, обсаженной кедрами. Мимо, высоко подняв пышный хвост, прошмыгнула белка. Пики-близнецы были уже совсем близко, и дрожь новой волной пробежала по моему телу, когда я подошла к дому матери. Я остановилась и какое-то время смотрела на этот дом, который односельчане величали дворцом Рурико (имя Рурико носила моя мать). Помимо него на протяженном участке располагался мамин бар «Амур», а также сарай и поле. Каждый клочок этой земли дышал воспоминаниями, которые накладывались одно на другое, точно слои теста в искусно приготовленном мильфее.

Перед воротами росла большая пальма, которую, по-видимому, посадили уже после моего отъезда. Пальма накренилась, ее листья высохли и потемнели. Судя по всему, горный климат не шел ей на пользу.

Я обвела взглядом все владения, этот единственный выровненный участок земли посреди горного леса, изначально принадлежавший Неокону. По исходному замыслу дом должен был получиться роскошным, но с годами его блеск померк, и здание смотрелось как построенная тяп-ляп развалюха. Грязно-серые стены создавали впечатление, будто дом обсыпали пеплом. Будь моя воля, сейчас же села