— мое главное и единственное богатство», — сказала я себе. Водрузила крышку обратно, неуклюже взяла горшок под мышку и возвратилась в комнату. Пальцами ноги подцепила с пола ключ, свободной рукой подхватила корзину, исполнявшую роль дамской сумочки и пакета для покупок, и вышла из квартиры, теперь уже абсолютно пустой. Дверь за моей спиной захлопнулась с таким грохотом, будто закрывалась навечно. Спускаться на лифте я не стала и медленно, стараясь не выронить горшок, зашагала вниз по лестнице.

В небе на востоке безжизненно плыла полная луна. Выйдя из подъезда, я обернулась и бросила прощальный взгляд на тридцатилетний дом, кровожадным хищником беззвучно притаившийся в темноте. Невольно вспомнилось, как три года назад я переступила порог этого дома и как при помощи коробки собственноручно свежеиспеченного печенья мадлен убедила арендодателя сдать нам квартиру, хоть у нас и не было поручителя. Вскоре мы с любимым начали обустраивать ее по собственному вкусу. Мы жили здесь вдвоем, и теперь, оставшись одна, я была не в состоянии провести в этих стенах ни секунды.

Я заскочила к арендодателю, вернула ему ключи. Был конец месяца, и плату за следующий я уже внесла несколькими днями ранее. В договоре указывалось, что о намерении съехать арендатор предупреждает за месяц, но я рассудила так: поскольку оплата произведена, а вывозить из квартиры ничего не нужно, можно считать, что мои обязательства выполнены и я вправе покинуть ее незамедлительно.

На улице совсем стемнело. Я не носила ни часов, ни мобильного телефона и потому понятия не имела, который теперь час. Но я точно знала, куда хочу пойти. Протащившись пешком несколько остановок вдоль железнодорожных путей, я добралась до автовокзала, где потратила почти все деньги на билет. Ночной автобус-экспресс должен был домчать меня в родные края, которые я покинула однажды весной, когда мне только исполнилось пятнадцать. За минувшие десять лет я ни разу не приезжала домой.

Автобус с шипением открыл двери, впуская меня с керамическим горшком в одной руке и корзиной в другой, после чего двинулся в путь.

Я отрешенно скользила взглядом по городским огням и рекламным вывескам, стремительно проносившимся за окном, и повторяла про себя: «До свидания». Спустя некоторое время мои глаза закрылись, и мучительные события уходящего дня разлетелись, точно листья на осеннем ветру.

Дом моей матери располагался в тихой горной деревушке. Тамошняя природа была живописной и изобильной, я любила ее всей душой. Однако это не помешало мне уйти из дома вечером того же дня, когда я получила аттестат об окончании средней школы. Как и сегодня, я укатила на ночном автобусе-экспрессе, купив билет в один конец. С тех пор общение с матерью сводилось к обмену новогодними открытками. Через несколько лет после моего отъезда мать прислала цветную фотографию, на которой позировала в образе уличной музыкантши, нежно прижимая к себе свинью в цветастом платье. Так я узнала, что мать заменила меня питомицей-свиньей.

Перебравшись в город, я остановилась у бабушки. И с тех пор каждый вечер, во сколько бы я ни возвращалась, энергично распахивая дребезжащие двери и возвещая о своем приходе громким: «Я дома!», бабушка неизменно появлялась на пороге кухни и приветствовала меня самой ласковой улыбкой на свете.

Бабушка жила в старом доме на окраине города. В роскоши она, разумеется, никогда не купалась, но зато как никто другой умела наслаждаться простыми радостями жизни, ценила каждый отпущенный день и восхищалась гармонией смены времен года. У бабушки была правильная речь и мягкие манеры, при этом она оставалась человеком сильным и уверенным в себе. А еще она относилась к числу женщин, которым к лицу кимоно. Я обожала бабушку, ее общество действовало на меня умиротворяюще. Десять лет с того вечера, когда я переступила порог ее дома, промелькнули как одно мгновение.

Я протерла запотевшее стекло. Небоскребы на горизонте превратились в блестящие точки, автобус мчался по автостраде. Я вгляделась в свое отражение. За три года совместной жизни с парнем я ни разу не стриглась (хотя нет, челку однажды все-таки подровняла), потому что ему нравились длинноволосые девушки. Я носила волосы заплетенными в две косы, которые свисали до середины спины.

Уставившись в свои глаза, тускло отражавшиеся в темноте, я разинула рот и принялась поглощать заоконные монохромные пейзажи, точно горбатый кит, втягивающий в себя мальков чуть ли не тоннами. На миг я встретилась взглядом с собой из прошлого: мне почудилось, будто по трассе в противоположную сторону несется автобус, в салоне которого тоже сижу я, только на десять лет моложе, — прижимаюсь носом к стеклу и считаю минуты до того заветного часа, когда наконец смогу полюбоваться манящими огнями города. Резко обернувшись, я посмотрела автобусу-призраку вслед, но видение испарилось, и один автобус покатил дальше в прошлое, а второй — в будущее. Вскоре окно опять помутнело и заволоклось туманной влагой.

Сложно сказать, когда именно я решила стать поваром. Мечты о кулинарной карьере были для меня как проблеск радуги на фоне предзакатного неба. В городе мне приходилось несладко, много сил и времени тратилось только на то, чтобы вести себя так же непринужденно, как люди вокруг. А потом скончалась моя бабушка, и в мире словно погас свет.

В тот вечер, вернувшись домой с работы, на низеньком столике я увидела тарелку пончиков, накрытых бумажной салфеткой. Бабушка лежала рядом и, казалось, просто спала. Я приникла ухом к ее исхудалой груди, но ничего не услышала; поднесла руку к лицу, но не почувствовала дыхания. Звать на помощь было слишком поздно, и я решила провести эту последнюю ночь рядом с бабушкой.

С каждым часом ее безжизненное тело коченело все сильнее. Я сидела подле и отправляла в рот пончик за пончиком. Никогда не забуду нежный вкус теста, слегка обжаренного в кунжутном масле, маковой посыпки и едва заметной вуали из корицы и сахарной пудры.

Каждый раз, когда я откусывала кусочек воздушного лакомства, на поверхность памяти выскакивали искрящиеся пузырьки воспоминаний. О днях, напитанных солнечным теплом и светом. О бледной, с выступающими голубоватыми венками бабушкиной ладони, помешивающей закваску в горшке. О том, как бабушка сутулила плечи, когда что-то измельчала в ступке. О том, каким сосредоточенным было ее лицо в тот миг, когда она клала на ладонь немного угощения, которое готовила, и подносила ее ко рту. Образы из прошлого тянулись бесконечной вереницей и обступали меня кольцом.

После бабушкиных похорон я долгое время не могла опомниться и жила как в тумане. В таком вот подавленном состоянии я и познакомилась с