суточного сбора мочи; банки очень быстро стали тяжёлыми. Всё это время врачи продолжали находить у нас места для обследования, о существовании которых мы сами не подозревали.

Когда в ходе обследований выяснилось, что меня мучает сенная лихорадка, пришлось убеждать врачей, что аллергия не создаст проблем. «Не думаю, что в космосе мне встретится много луговых трав и платанов», — сказал я.

Следующим этапом стали физиологические стресс-тесты на авиабазе Паттерсон в Огайо. Тамошние врачи — садисты как один — умели отличить тигров от котят. За неделю нас изолировали, вибрировали, крутили, перегревали, замораживали и доводили до полного изнеможения.

Никто не имел ни малейшего представления о физических нагрузках, которые космический полёт наложит на человеческое тело. Некоторые «эксперты» не были уверены даже в том, переживёт ли человек сам старт, а если выживет — сможет ли глотать в условиях нулевой гравитации и принимать жидкость или пищу. Так что с нами делали всё, что только приходило в голову. А поскольку добровольцев было с избытком, врачи могли позволить себе намеренную жёсткость — думаю, именно в расчёте на отсев.

Каждого из нас погружали в ванну со льдом и водой на час. Устраиваясь поудобнее, я вздохнул: «Ах, прямо как на ловле форели у нас дома в горах». Стоявший рядом техник поднял бровь и сделал пометку: мол, нравится. Когда меня загнали в раскалённую комнату, разогретую до 160 градусов, и велели провести там час, я замурлыкал: «Боже мой, снова пустыня. Именно при такой температуре мы летаем на Эдвардсе постоянно». Ещё один белый халат отметил: нравится жара. Когда меня поместили в тесный тёмный ящик для проверки на клаустрофобию и боязнь изоляции — я заснул.

Нас гоняли в камере низкого давления, имитировавшей большие высоты, в высотных компенсирующих костюмах — и на этом этапе ряд добровольцев выбыл из соревнования. У меня перед остальными было одно преимущество: я уже имел опыт работы в таком снаряжении на Эдвардсе. По инструкции его надевали пилоты, собиравшиеся подняться выше пятидесяти тысяч футов, — включая самолёты, на которых летал я: У-2, F-102 и F-106, — на случай аварийной разгерметизации кабины. Костюм был призван удержать пилота в живых — обеспечить дыхание и нормальное кровообращение — пока он не снизится. Старые высотные костюмы — предшественники более удобных полнодавлеющих скафандров, разработанных для космических полётов, — имели капстаны, или трубки с воздухом, в разных местах вдоль ног, рук и туловища. Чем выше поднимался пилот, тем сильнее капстаны надувались, прихватывая и щипая куски кожи вместе с волосами.

В барокамере, которую мы прозвали камерой пыток, нас поднимали на эквивалент ста тысяч футов. В высотном компенсирующем костюме дышать приходилось в точности наоборот по сравнению с тем, к чему привык. Чтобы вдохнуть, расслаблялся — и лёгкие наполнялись сами. Выдох — другое дело. Чтобы опустошить лёгкие, нужно было выдыхать изо всех сил. Очень быстро это становилось изматывающим.

Когда я вернулся на Эдвардс, уверенность в том, что прошёл отбор, была у меня полная. Хотя я слышал, что число кандидатов собираются сократить и наберут всего шесть-семь астронавтов вместо двенадцати, я предложил своему непосредственному начальнику начать подыскивать мне замену — потому что меня вот-вот выберут астронавтом. Я знал примерно, сколько времени займёт тестирование оставшихся кандидатов, и не удивился, когда в начале апреля раздался звонок. Фактически уже при первом звонке я почувствовал что-то странное: это именно тот звонок, которого я ждал.

«Готов», — сказал я, не дождавшись, пока звонящий представится.

Оказалось, это был заместитель руководителя проекта «Меркурий» Чарльз Донлон, с которым я познакомился в Вашингтоне.

Он засмеялся. «Всё ещё хочешь стать астронавтом?»

«Так точно, хочу».

Он спросил, когда я смогу выехать на авиабазу Лэнгли в Вирджинии, где располагался штаб проекта «Меркурий».

«Прямо сейчас», — ответил я.

«В ближайший понедельник будет в самый раз».

Ещё один пилот с Эдвардса, Дик Слейтон, тоже прошёл отбор.

Существовало ещё одно негласное требование к кандидатам: НАСА хотело видеть первыми американскими астронавтами только счастливых семейных мужчин. Главная причина была имиджевой, хотя существовала и теория: семейные неурядицы способны привести к неверному решению пилота, стоившему жизней — его собственной и чужих.

С этим «жили долго и счастливо» у меня была проблема: моя жена Труди и я уже давно жили раздельно. Я обитал в холостяцких апартаментах на Эдвардсе, она была в Сан-Диего с двумя нашими дочерьми — одиннадцати и девяти лет. Мы обсуждали, не стоит ли воссоединиться ради детей, но ни к какому решению так и не пришли.

Когда в ходе собеседования зашла речь о моём двенадцатилетнем браке, я сделал вид, что всё замечательно. Ага, лучше не бывает. Я понимал, что пары телефонных звонков достаточно, чтобы разоблачить мою игру, поэтому при первой же возможности наскоро смотался в Сан-Диего поговорить с Труди.

Я рассказал ей о своём шансе попасть в отряд астронавтов: военное звание и жалованье за мной сохраняются, я буду прикомандирован к новому гражданскому космическому агентству. Мы обсудили, что космическая программа может означать для астронавтов и для их семей. Труди — сама имевшая лицензию пилота — заразилась моим воодушевлением. Мы решили, что это может стать приключением для нас обоих, и пришли к выводу: ради того, чтобы я остался реальным кандидатом в программу, нам следует помириться. Вскоре мы снова жили под одной крышей.

С точки зрения НАСА, мы никогда и не расставались и имели настоящий американский брак. Труди и мне обоим приходилось поддерживать иллюзию «счастливого супружества» на протяжении многих лет. В итоге большую часть времени я проводил вне дома — кроме случаев, когда специально планировал что-то с детьми. (У других астронавтов были похожие проблемы; только трое астронавтов «Меркурия» остались в первых браках.)

«Меркурий-7» был представлен публике на пресс-конференции в Вашингтоне 9 апреля 1959 года. Трое служили в ВВС, трое в ВМФ, один в Корпусе морской пехоты. С того дня, как нас с шестьюдесятью восемью другими впервые собрали в зале заседаний НАСА для знакомства с новой программой пилотируемых полётов, прошло всего три месяца.

Наш «выход в свет» прошёл отнюдь не в камерной обстановке — в самом большом зале штаб-квартиры НАСА яблоку негде было упасть: несколько сотен журналистов.

Доктор Т. Кит Гленнан, директор НАСА, вышел на сцену, где нас семеро — в штатских костюмах — сидели в алфавитном порядке за длинным столом. Перед каждым — табличка с именем и микрофон.

«Дамы и господа, сегодня мы представляем вам и всему миру семь человек, отобранных для подготовки к орбитальным