чьё сердце давно отдано долгу и детям. Она умеет ставить нож в кружево».

Элиана подняла голову.

Селеста писала прежней Элиане.

Не просто появлялась издали. Не просто была чужой невестой, о которой шептался дом. Она подкармливала страх женщины, которая и без того чувствовала себя лишней.

Элиана читала дальше.

Страницы становились всё менее холодными и всё более рваными по смыслу. Прежняя Элиана боялась. Не так, как дети. Не чистым страхом перед криком или закрытой дверью. Её страх был взрослый, гордый, оттого уродливый: потерять место, оказаться посмешищем, увидеть, как все решат, что Селеста была бы лучше, что Каэль женился ошибочно, что дети никогда не примут её, что слуги уже выбрали сторону.

«Дорена сказала, что Лира снова рисовала крылья. Если Совет узнает, решат, что я не справляюсь с домом. Если Каэль узнает, снова посмотрит так, будто я стою между ним и детьми. А если Селеста узнает, она приедет с сочувствием. Я ненавижу её сочувствие».

Элиана перевернула страницу.

«Сегодня Риан разбил окно. Все говорят — сила. Я видела другое: мальчик смотрел на меня так, будто я враг. Дорена сказала, что детей надо держать отдельно, пока они не научатся уважать хозяйку. Я согласилась. Наверное, так правильно».

Наверное.

Элиана остановилась на этом слове.

Не злое «я хочу». Не уверенное «так надо». А слабое, дрожащее «наверное», за которым пряталась женщина, выбирающая плохой совет, потому что хороший потребовал бы признать собственный страх.

Но дальше становилось хуже.

«Я сказала Каэлю, что детей надо отправить до весеннего Совета. Он отказал. Разумеется. Для него я всегда буду чужой, а они — Рейвары. Дорена говорит, если я не потребую своего места сейчас, потом мне оставят только северную башню и красивое кольцо. Селеста приедет как спасение для рода. Все вздохнут свободно. Нет. Я не позволю».

Элиана читала, и внутри поднималось не оправдание, а тяжесть.

Прежняя Элиана была не чудовищем из сказки.

Это было бы проще.

Она была слабой, гордой, уязвлённой женщиной, которую очень точно толкали в худшую сторону. Дорена — ради власти в доме. Селеста — ради своего места рядом с Каэлем и влияния на род. Возможно, ещё кто-то — ради спокойствия Совета.

Но дети всё равно страдали от её слов.

И никакой страх взрослой женщины не отменял детского ужаса за дверью.

Элиана открыла последнюю исписанную страницу.

Там почерк был неровнее.

«Сегодня я сказала это при них. Видела лицо Лиры. Риан закрыл её собой. На секунду мне стало стыдно. Потом Дорена сказала, что жалость — первый шаг к поражению. Я бросила чашу в стену. Каэль уехал. Дом молчит. Я выиграла? Почему тогда так пусто?»

Элиана закрыла тетрадь.

В комнате было тихо.

Нисса стояла у двери, не смея спросить. Камин горел ровно. На столе рядом с дневником сидел кривокрылый деревянный дракончик, смешной и упрямый. И Элиана вдруг почувствовала не ненависть к прежней хозяйке тела, а страшную ясность.

Нельзя спрятаться за её грехами.

Нельзя сказать: это не я, поэтому я свободна.

Для детей лицо одно. Имя одно. Дом один. И если прежняя Элиана позволила страху сделать себя жестокой, новая должна сделать противоположное — даже если тоже боится.

Она взяла чистый лист и начала выписывать имена.

Дорена.

Селеста.

Письма.

Совет.

Слухи о наследстве.

Публичное описание бала.

Кто из сопровождения Вейров писал Совету?

Кто из людей Каэля мог пропустить гонца раньше срока?

Кто имел доступ к восточному крылу до и после отстранения Дорены?

Нисса подошла ближе.

— Госпожа?

— Позови Дорна. И Марту. Нет, сначала Марту. Дорн может быть занят с советниками.

— Сейчас?

— Сейчас.

— Вы нашли что-то важное?

Элиана посмотрела на тетрадь.

— Я нашла, что прежняя Элиана была виновата. И что ей очень помогали становиться хуже.

Нисса побледнела, но не убежала.

— Это можно сказать его светлости?

— Нужно. Но не сейчас. Сначала — дети.

Марта пришла быстро.

Элиана показала ей не всё. Только страницы о Дорене, Селесте, детях, прежних распоряжениях. Марта читала стоя. Лицо её не менялось, но пальцы сжимались на краю тетради всё сильнее.

— Я знала, что Дорена шепчет, — сказала она наконец. — Но не знала, что так много.

— А Селеста?

— Селеста умнее Дорены. Она не приказывала. Она оставляла мысли, которые другие принимали за собственные.

Элиана кивнула.

— Завтра Совет будет говорить о моей репутации. Если мы покажем дневник, они скажут, что я сама признаю вину.

— А если не покажем?

— Они всё равно ударят этим. Только без причины и без тех, кто подталкивал прежнюю Элиану.

Марта закрыла тетрадь.

— Дети не должны слышать всё это.

— Нет. Но Каэль должен.

— Сейчас?

Элиана подумала о Каэле. О его словах: «У тебя есть ты». О том, как он смотрел на детей в зале Совета. О том, что он доверял людям, которые могли смотреть ему в глаза и одновременно помогать вытеснять детей из дома.

— Сейчас он не только отец, — сказала она. — Он глава рода. Если я пойду к нему с дневником, он начнёт действовать как глава рода. А мне нужно сначала понять, кто завтра попытается ударить по детям.

Марта посмотрела на неё иначе.

— Вы думаете, Дорена и Селеста уже вместе?

— Думаю, они были вместе раньше, просто каждая называла это иначе.

В дверь снова постучали.

На этот раз вошёл Дорн. Вид у него был тревожный.

— Госпожа, леди Селеста просит аудиенции.

Марта резко повернула голову.

— Сейчас?

— Да. Она говорит, что это касается завтрашнего заседания и… вашей безопасности, госпожа.

Элиана почти усмехнулась.

Как вовремя.

— Проводи её в малую гостиную северной башни.

— Одну?

— Разумеется, нет. Марта будет со мной. И ты тоже останешься у двери.

Дорн поклонился.

Селеста пришла через десять минут.

В этот раз без улыбки.

В светлом платье, с гладко убранными волосами, она всё ещё выглядела безупречно, но ночной архив и утренний зал Совета оставили след даже на ней. В глазах было меньше мягкости, больше расчёта.

— Леди Элиана, — сказала она, входя. — После сегодняшнего я решила, что нам стоит говорить честно.

— Как непривычно для нас обеих.

Селеста слегка склонила голову.

— Осторожно. Вам завтра понадобится больше союзников, чем колкостей.

— Вы пришли предложить союз?

— Я пришла предложить выход.

Элиана указала на кресло.

Селеста села, но так, будто это была не гостевая комната, а место переговоров между родами.

— Совет не простит сегодняшнего унижения, — сказала она. — Риан дал вам отсрочку, но не победу. Завтра они будут разбирать вашу пригодность. Они вспомнят каждую вашу ошибку, каждое слово против детей, каждое распоряжение. Если вы упадёте, дети