не хотели нанимать нас уже от начала до конца стройки. Говорили: «Крышу мы сами сделаем!» А потом те же самые опять приходили на стоянку. Торговались, а уходя — будто завтра нашли бы подешевле, — проходили мимо Жоро. А он едва губами шевельнул, одно-единственное слово сказал, и они как пчелы на мед. Уходили вместе, но минут через десять Жоро возвращался и занимал свое место на краю стоянки. «Что, не сторговались? — спрашивали мы его, а он пожимал плечами: «Пошли воду решетом черпать». Мы тогда жалели его: опять не повезло! А вот в чем дело было: оставлял он своего клиента ждать где-то, например, в кондитерской, возвращался к нам, пускал пыль в глаза и потом принимался за дело. У него была большая клиентура, даже график составил. Бедные делали ему рекламу, с богатых драл три шкуры своей авантюрой на крыше. На поверку вышло: нам цену сбивал, а свои карманы набивал. А мы жалели его…

— А вы узнали то слово, с которым он привлекал клиентов?

— Имя его «Я — Жоро!» — и все… Имя его служило паролем…

— А эти истории… по крышам… о них тоже не знали?

— Кто похвастается, что его обманули так? Пусть и другие обманутся.

— Откуда все это стало известно?

— От Стажеришки. Ты знаешь его, тот парень с наглой физиономией. Хитрый, как лиса, суется всюду. В последнее время Жоро вертелся около него. Искал его, поджидал…

— Зачем?

— Наверное, Стажеришка устроил его где-то подработать, но подозреваю, что сам деньги прибрал. Все с деньгами связано, так и знай…

— Они… — я призадумался, — раньше сообща работали?

— Нет, — отрезал Франт, — никогда…

— По какому поводу все это рассказал тебе Стажеришка?

— Недавно встретил одну из жертв Жоро. Одну из тех, кому голову морочил своими затеями. Так он рассказал ему. Как решился на это, не знаю.

— И сейчас ты пришел… — я колебался. — Ты пришел отомстить.

— Да, — Франт посмотрел на меня искоса.

— Как ты это хочешь сделать? — я улыбнулся. — Жоро уже мертв.

— Тебе правду надо знать! — всхлипнул Франт. — Правду об этой гадине, которая всю стоянку вокруг пальца обвела. А то смотри, не делай из него невинную жертву. Как и мы, не ведая ничего о нем, жалели.

— Тебе известно имя Стажеришки… его адрес?

— Георги Миронов Василев, — пропел Франт, будто давно ждал этого вопроса. — Красное село, дом 824… Они — два сапога пара. Я ради этого пришел…

Я достал блокнот и записал. «Человек — странное существо, — думал я, — никогда не знаешь, худа повернет и куда пойдет?»

Навстречу мне шла санитарка и махала рукой… Я оглянулся: «Вы ко мне?» Она пожала плечами: «А что ты удивляешься!»

— Вы отец мальчика, что на диализе? — спросила она.

— Да, — подпрыгнул я, предчувствие плохого обожгло меня, однако я успокоился немного: «Что только мой мальчик лежит на диализе» — О каком мальчике идет речь?

— Ну, о мальчике, который в клинической был.

— В чем был? — горло у меня пересохло. — Мой сын…

— Вы — отец Ивайло, да? — удивилась она.

— Да…

— Ну… — она пожала плечами.

— Выходит… — замкнулся я.

— Вам ничего не говорили? — прикусила она губу, наконец поняв, что сказала то, о чем не должна была говорить.

«Вот что было! — поник я головой. — Я думал, аппарат… а то Батя оживлял сердце Ивайло».

— Идемте, — взяла меня за руку санитарка. — Диализ кончился. Надо ему помочь.

Я шел как во сне. Франт дергал меня за рубашку: «Что случилось с твоим сыном? Скажи… Сейчас сбегаю к заместителю председателя академии. Я ему баню облицовывал бесплатно, мне он не может отказать…» — и наступал меня на пятки. На ходу я рассказал ему сквозь зубы о болезни сына.

— Нет никакого смысла тебе бегать, — сказал я наконец. — Ему никто не может помочь. Лучше выясни, когда Жоро искал Стажеришку…

— Ты с ума сошел! — крикнул мне в лицо Франт. — Жоро мертв, а твой сын…

И бросился бежать. Остановился на аллее, крикнул через плечо: «Я ему баню, бесплатно… он не может отказать!» — и опять побежал…

7

В прозрачных трубках текла кровь. Кровь моего сына… Моя кровь… Насосы аппарата глотали ее лениво, направляли в фильтр, высасывали его тело, его мозг, его душу…

А я стоял и смотрел. Смотрел на эту фантастическую картину будущего: человек и его придаток — машина, — смотрел оцепеневший, неподвижный. Мне казалось, если я мигну, то весь этот мир, звенящий от стерильности, прозрачный до боли, обрушится у моих ног, зальет меня кровью по колено… Вдруг трубки выскочили из наконечников аппарата — наверное насосы подали более высокое давление — и кровь брызнула в потолок. Сестра испугалась и бросилась искать техника, а я просто взял шланги и зажал их: ощутил в своих ладонях, как бьется и в своем бессилии негодует кровь… Моя кровь… Я боялся посмотреть на сына, боялся подумать, что наделал, как-то интуитивно сжимал кровь и ждал… Техник меня успокоил: «Именно так и надо!»

Я сидел у ног сына и твердо знал: все может быть в порядке, весь персонал может наблюдать за сыном, но я должен сидеть здесь, смотреть на него. «Молюсь только, чтобы глаза мои и сердце перенесли все это». В конце сеанса я выходил на двор выкурить сигарету, пока сестры перевязывали мальчика, и опять возвращался. Я осторожно поднимал его. «Легче! Легче!» — стонал он, погружаясь в бессознание и обмякал в моих руках. Я клал его на коляску и медленно толкал ее в коридор. Там, особенно в первые дни, поджидала меня толпа родственников, друзей и коллег. Все сопровождали меня, говорили что-то, расспрашивали… Я шагал, вжав голову в плечи, шагал, пристально смотрел на ноги, и в тот момент это было важнее всего для меня: чтобы каждый шаг был уверенным, надежным, чтобы коляска шла равномерно, спокойно по асфальту и не растравляла боль сына… «Только это, — повторял я про себя. — Больше ничего нет… Это последнее, выхода нет…»

Почти слепой и глухой для этого мира я толкал свое несчастье.

Плавно я спускал коляску в подземелье клиники. «Теперь это важнее всего!» — уговаривал я себя, вызывал лифт, входил в него, четвертый этаж, потом — направо по коридору, по коридору и в палату номер девять… Палата снятых с учета детей!

— Как прошло? — встречали нас их матери.

— Чудесно! — отвечал я самым бодрым голосом: сейчас это было важнее всего. И добавлял, — у Иво такой аппетит сейчас, — представить себе не можете. Сейчас он немножечко поест, потом поспит…

Погрузившись в унылую атмосферу этой палаты, я быстро усвоил привычку говорить только про то, чему надо было случиться в данный