утешить мать ребенка. Эти слова приходилось произносить по нескольку раз в день. Вся моя душа таяла внутри как комок снега. И именно тогда, когда я ощущал себя совсем убитым, необъяснимо как и в который раз во мне оживала надежда: «Хоть бы свершилось чудо… сейчас… здесь… в тот же час». Может быть, только моя способность наблюдать за собой со стороны, как за незнакомым, чужим человеком, помогала мне устоять и спасала меня.

И в тот летний вечер, когда я стоял перед койкой сына, я также пытался посмотреть на себя со стороны, однако, после инцидента с врачом во мне, видимо, сломалась чудодейственная система зеркал. «Дальше некуда…» — повторял я себе.

— Ты поможешь мне? — неожиданно спросил сын.

— Да, — не поверил своим ушам в первый момент я. — В чем?

— Выйти во двор хочу, — ответил он. — В садик…

— Ну, конечно! — засуетился я.

Помог ему сесть, надел шлепанцы, причесал его и неустанно приговаривал: «Разумеется… Ведь я тебе предлагал… Во дворе, на свежем воздухе ты почувствуешь себя лучше. Аппетит появится…» И отчаянно молился про себя: «Да свершится чудо в этот раз… Наконец-то… Пусть!»

Когда мы стали спускаться по лестнице и я видел, как сын мучительно передвигает свои опухшие ноги, как его личико заостряется от злости, от старания преодолеть боль и немощь, в меня все увереннее западала странная, необъяснимая вера в то, что вот сейчас, через шаг-другой произойдет чудо. В моем уме вертелись сотни случаев, подобных нашему: как только страдания достигают своего предела, как только отчаяние затмевает разум, совершается чудо.

Цветы во дворе наполняли тяжелым ароматом теплый и плотный, как застоявшаяся лужа, воздух. От тополей веяло прохладой, пропитанной горьким и липким запахом смолы. За оградой прохожие смеялись, смеялись счастливо, свободно и легко… Больные уже были в своих палатах, ужинали — было слышно усердное и аккуратное постукивание приборами. Только я и мой сын сидели в безлюдном садике и глубоко вдыхали теплый воздух, будто тянули горячий чай из блюдца. Он наблюдал удивленно мир вокруг себя, может быть, не ожидая, что застанет его таким пестрым и веселым, а я продолжал говорить — долго, обстоятельно, растерянно и каждым словом, каждым его звуком внушал только одно: «Крепись, сын… Крепись… Еще немного!» Он слушал меня без интереса, улыбался вяло и с подчеркнутым снисхождением к моей энергии и упрямству.

Возбужденный свежим воздухом или ароматом цветов, сын неожиданно скорчился на скамейке и его вырвало — мучительно, долгими спазмами, от которых лицо его покрылось капельками пота. Лишь желудочный сок — ядовито-зеленого цвета. Уже третий день, как ничего не брал в рот. У сына закружилась голова. Он вытянулся во весь рост на скамейке. Мне почудилось, что сейчас ему не хватило бы всей земли, чтобы вытянуться, глаза его подкатились и, теряя сознание, он шепнул:

— Отнеси меня… наверх…

Он стремился к белому аду больницы, как к спасительному оазису. Только ему он доверял. До каких пор? — спрашивал я себя. Был легким, как перышко, мне казалось, что несу на руках только его пижаму. Спазмы сдавливали мое горло, пока я бежал вверх по лестнице. Зачем я бежал? Куда я спешил, на что я надеялся? И с каждым шагом все более оглушительно отдавалось во мне: «Нет, не будет чуда… Нет, нет больше надежды… Ничего нет!».

Утром дежурный врач, накричавшая вчера на меня, вызвала в свой кабинет. Она молчаливо падала мне папку сына.

— Что это означает? — спросил я.

— Переводим вас в «Пироговку», — ответила она, пристально рассматривая маникюр, и добавила: — Необходимо вашего сына подключить к искусственной почке. Рискованно оставлять его здесь.

Будто молотом ударили меня по голове. Комната закружилась перед глазами. Я знал, что представляет собой искусственная почка — ворота в преисподнюю. Мне уже рассказывали, не скупясь на мучительные подробности. «Сделайте все, — говорили, — чтоб только дело не дошло до этого». А вот теперь — дошло…

Я переодел сына, взял на руки и пошел. Шел, но куда и сколько времени, — не помню. Мне хотелось так шагать до самого конца света, и чтобы там нас поглотила бездна. Никто нас не провожал, никто не желал успеха, никто не обнадеживал. У входа стояла давно забытая там машина скорой помощи. «Вам в «Пироговку»?» — спросил я. «В «Пироговку»…» — кивнул водитель и приоткрыл дверцы.

В дежурном кабинете нас ожидали. Там врачи заставляли меня вертеть носилки сына во все направления, чтобы осмотреть его более обстоятельно. Давили на живот, на отеки, цокали многозначительно, кивали головой, а глаза становились все более пустыми, все более холодными и безразличными. Батя притащился откуда-то. Врачи подняли головы, посмотрели на него и снова наклонились к сыну. Интуитивно ощутив всю бессмысленность этой процедуры, вопреки тайным взглядам, недомолвкам и глубоким вздохам, Иво начал корчиться у меня в руках и заплакал.

— Скажи им, чтоб оставили меня в покое! — взмолился он. — Скажи им, чтоб оставили в покое…

И тогда произошло что-то неожиданное. Батя разбушевался — «Разве можно такое — оставить тебя в покое!» — растолкал он своих коллег, схватил моего сына, обнял его, как ягненка, открыл дверь ногой и понес его вверх по лестнице.

А во мне словно лопнула долго натягиваемая струна — «Кон-е-ец!», всхлипнула болезненно и поранила меня изнутри. Она еще трепетала во мне, когда я бегом пересекал садик «Пироговки» и ворвался в телефонную будку. Чуть трубку не оторвал. Набрал номер полковника Кириллова и, когда услышал его спокойный голос — «Да… Слушаю», — крикнул неистово:

— Это я… Петков… Слышишь меня? Конец! Конец! На этот раз — точно…

— Ты… Чего? — засмеялся он. — Разве сцапал…

— Меня сцапали! — бросил я в трубку.

— Ну, и! — воскликнул он с упреком и, наверное, хотел меня отругать, но вдруг отказался: — А может быть, ты немного выпивши? Кто тебя сцапал?

— Судьба, — вздохнул я. — Подло меня подстерегла, черт возьми, и прямо за шею…

— Чего ты мелешь? — насторожился полковник.

— То, — сказал. — Конец парню… Все кончено! Доселе…

— Где ты находишься сейчас? — крикнул он.

В считанные минуты приехали на машине и забрали меня. Отвезли домой. Нас встретила жена — ослабевшая, ни жива, ни мертва. Стали расспрашивать меня о том, о сем, я отвечал машинально, как во сне. Коллеги старались вселить в меня смелость, сговаривались — то сделают, другое сделают. Ободренная их словами, жена поехала в больницу. Оттуда позвонила мне по телефону. «Звони врачам, — настаивала она. — Если нужно — шефу «Пироговки»… Проси их, чтоб не подключали Ивайло к искусственной почке… Это страшно… Слышишь, это страшно… Еще есть шанс!»

Обещал ей, что обзвоню весь мир. Я знал, что уже нет никакого шанса. Выпил ракии. От алкоголя