Наконец-то «Скорая» приехала. Сделали мне электрокардиограмму по всем правилам, прослушали меня. «Ему придется поехать с нами!» — заключили они. «Ну, раз надо!» — угодничал Стажеришка, желая как можно скорее избавиться от меня. Положили на носилки. На дворе собралось много народу, большой балаган получился.

Когда «Скорая» тронулась, парни из моего отделения скинули белые халаты и рассмеялись.

— Уже хорошо себя чувствуешь? — спросили они.

— Да. Спасибо… Все вы — отличные ребята…

Я подсел к Франту:

— Выворачивай карманы…

Я сгорал с любопытства, желая увидеть его находки из аптечки Стажеришки.

9

Я издалека увидел маму. Опустив свою седую голову, задумчивая, она пересекала садик «Пироговки» и, наверное, не знала в какую сторону идти… Я поспешил ей навстречу. Увидев меня, она оцепенела, глаза сузились, насквозь пронзая меня взглядом.

— Как Иво? — спросила она тихо.

— Плох, — ответил я.

— Почему не сказал мне?

— Не хотел тревожить тебя.

— Что говорят врачи? — она с трудом подавила слезы. Я поджал губы, словно съел кислое яблоко, нахмурился, кивнул головой…

— Только это не говори, — всхлипнула она. — Только это — нет…

— Говори — не говори… — сорвался мой голос…

Мама заплакала. Я обнял ее, повел к выходу. Своей ладонью я ощущал прерывистую, отчаянную дрожь ее тела, и с каждым шагом во мне крепло убеждение, что мама — единственный человек, перед которым я не мог, не имел права признать свое поражение…

— Надо же такому случиться! — простонала она. — Сколько тебе пережить пришлось… Как раз все уже улаживалось…

В ответ я легко сжал ее плечо. Спазмы сжимали мое горло. Стоило лишь открыть мне рот, как мама мгновенно ощутила бы мою боль. Но нельзя было. Она родила меня, она впустила в этот мир с большой надеждой и ожидала от меня только радости. Я не смел себе признаться, что тропинка ускользала из-под моих ног.

Она шла, согнувшись от горя, потом вдруг неожиданно оглянулась и смерила меня взглядом:

— Куда ты меня ведешь?

— На трамвай, — ответил я. — Провожу тебя…

— Я хочу его видеть! — настаивала она, чуть не топая ногой. — Слышишь…

— Нельзя… — всхлипнул я. — Нельзя… Уходи отсюда подальше… Беги три дня отсюда и не оглядывайся…

Она приподнялась, будто тайну какую-то хотела поведать мне.

— Этот ребенок мой, — сказала она. — Как и ты… Я правду должна знать. И если могу — помочь вам. Иначе я не выдержу.

У меня ноги буквально отнялись, когда я вел маму к диализу. Она спешила, я еле успевал за ней.

— Только не плачь перед ним, — предупредил я.

— Ты сумасшедший, что ли! — посмотрела она на меня с укором.

Глаза у нее блестели лихорадочно.

Я взял коляску — два дня уже как брал сидячую — неожиданный успех для истощенного тела моего сына. И вошел в зал.

Иво сидел на койке, свесив худенькие ножки.

— Что ты, где пропадал! Полчаса уже жду тебя.

Я с удивлением посмотрел на него — в другой раз он еле веки поднимал, а сейчас…

— Если б ты только знал, кто пришел к тебе! — улыбнулся я ему и помог сесть в коляску.

— Кто? Друзья…

— Нет, — ответил я. — Секрет.

И вывез его в коридор. Мама бросилась обнимать его, но перед самой коляской остановилась, пораженная истощенным видом внука, погладила так нежно и так боязливо, будто боялась не сломать его.

— Пташка моя… Ягодка моя…

Иво взял руку бабушки и прижал ее к щеке. Только бы не расплакались сейчас! — остолбенел я.

— Пойдемте во двор, — предложил я. — На воздух.

Я остановил коляску под тенью тополей, и мы с мамой присели на скамейку. Иво стал расспрашивать ее о друзьях. Наклонившись к нему, она рассказывала своим теплым, нежным голосом веселые истории из мальчишеской жизни в деревне, и я был уверен, что она приукрашивает их, а сын смеялся счастливо, самозабвенно. С ним произошла какая-то невероятная перемена… Мама подтягивала одеяло на его грудь — «хорошо укутайся, здесь прохладно!». В голосе сына появилась знакомая мне дерзкая энергия.

Когда мы спускались в подземелье клиники, Иво обратился к бабушке:

— Бабуля, приготовь мне что-нибудь вкусненькое…

— Чего тебе хочется? — улыбнулась она ему поощрительно.

— Печенку молодого барашка, тушеную. С помидорами, если можно…

— Завтра принесу, — кивнула она.

— Ну… — поколебался Иво, посмотрел на меня вопросительно. — Разве сейчас можно найти такое?

— Не тревожься, — ласково погладила рукой она его. — Завтра…

— Но чтоб с маслом, — пошутил он.

— Хорошо, что напомнил, — засмеялась мама. — А то я забыла бы…

Иво начал хохотать и с искринкой в глазах махнул рукой — «Пока!» и мы поехали вниз по крутому спуску. Я еле удерживал коляску. Перед лифтом, пока я справлялся с его массивной дверью, сын неожиданно поднялся на руках и выпрямился…

— Ой! — бросился я к нему, ужаснувшись.

А он, гордый собой, приказал мне:

— Толкай коляску!

Я подчинился, не спуская с него глаз. Уже месяц он не ступал на ноги, откуда появились сейчас силы у него, я просто диву давался… Садясь в коляску, он снова крикнул бабушке: «Завтра печенку принесешь… Чао!»

Когда я вышел из клиники, то увидел, что мать ждет меня у входа. Я позвал ее, хотелось немного побыть с ней. Худенькая, сморщенная, маленькая ростом женщина обняла меня, а потом отрывисто похлопала меня по груди, будто навсегда оставляла в ней свои слова.

— Слушай, — сказала она, — поверь мне. Я мать и чувствую… Этот ребенок поднимется… Увидишь.

10

В последнее время полковник Кириллов часто удивлял меня. Он не только смутил меня своей неуверенностью, когда обсуждали идею моего помощника Славчо Кынева, теперь я все чаще встречал его в коридоре, каким-то странно ухмыляющимся; и ни к селу, ни к городу им овладевали приступы доброты. Его привычкой стало засиживаться у меня в кабинете. Может быть, ему хотелось вспомнить былые годы — самое счастливое, самое полнокровное время, — когда он сам гонялся по всему городу, как я, и над головой еще не висела ответственность начальника. Обычно он листал какую-нибудь папку, но через час бросал ее и, откинув назад голову, пристально смотрел в окно. Мечтал ли он в это время или пробовал сосчитать листья осины во дворе, — никто не мог бы сказать с уверенностью…

Возвратившись из больницы, я застал его в этой же самой позе.

— Какие новости? — спросил он с притворным равнодушием и как будто углубился в дела.

— Хорошие, — кивнул я головой. — Несмотря на все плохое. Луч света в темном царстве…

— Очень рад, — пробормотал он, не отрывая глаз от папки. — Давно собираюсь сказать тебе кое-что.

— Говори, — улыбнулся я. — Сегодня я в настроении слушать.

— Не мучай себя…

— Что? —