прошлым, и тем более о версии мести после смерти моей матери, значит, Видам ничего не сказал. А если он ничего не сказал, значит, ему есть в чём обвинять себя.

Для этих идиотских полицейских моя единственная связь с Видамами — это Консуэло, девочка из моего класса, которая пригласила на свой день рождения. Именно тогда мне пришла в голову идея украсть кошек — глупая идея, да, да, господин комиссар, я это признаю. По крайней мере, одно я знаю наверняка: я больше никогда не пойду в Камиль-Се! Да, да, если бы я знала, господин комиссар, клянусь, я бы пожалела!

Мне жаль, что всё пошло наперекосяк.

Мне жаль, что Стиви погиб зря.

Мне жаль, что Ришар Видам выйдет из этого без единой царапины, просто несколько ангорских кошек разбежались по окрестностям, а наши с Ниной жизни испорчены, без будущего.

Мне жаль, потому что я потерпела неудачу, потому что теперь Видам будет настороже, раздавит меня, как обыкновенного маленького паучка, который пытался сплести свою паутину у него дома на Мон-Фортене. Мне жаль, потому что он будет и дальше пользоваться всем, он украл у меня, в то время как я потеряла всё.

— Мадемуазель Кроше?

Мадам Шнайдер стукнула своей серебряной ручкой по деревянному столу Боколини.

— Мадемуазель Кроше, вы понимаете, что ваше поведение, эта ваша манера делать вид, будто вас это не касается, только усугубляет ваше положение? Вы несете ответственность за смерть ребёнка, который был вашего возраста. Вы понимаете?

Тот трусливый психолог, сидящий рядом с ней, слегка вздрогнул, но ничего не сказал. Госпожа Шнайдер продолжает свою тираду; я уверена, что её послал Видам и что её хорошо проинструктировали.

— Лучше предупрежу вас, мадемуазель Кроше, свободе и безнаказанности пришел конец. В тюрьму вы не попадёте, вы это знаете не хуже меня, но воспитатели Института перевоспитания не будут с вами церемониться. Когда совершаешь преступление, мадемуазель Кроше, будь ты несовершеннолетней или нет, за это нужно отвечать!

Старый психиатр закатывает глаза. Очевидно, это самый смелый акт сопротивления, на который он способен. А Боколини ритмично кивает головой в такт каждому слогу, произносимому мадам Шнайдер. Когда она наконец закончила свою обвинительную речь, он почувствовал себя вправе говорить с такой же авторитетностью. И даже, как ни странно, перейти на «ты.

— Твои вещи собраны, Офелия. Забери свой чемодан из коридора и уходи с мадам Шнайдер. Два воспитателя из Института перевоспитания ждут тебя у входа.

Я знаю, мои вещи собраны. Это несложно — вся моя жизнь помещается в рюкзаке. Пока меня допрашивали полицейские, Броколи перебрал вещи в моей комнате. Наверное, чтобы тоже отомстить. Он оставил только то, что поместилось в сумку, а остальное выбросил в мусор: мои рисунки, тетради, письма от Лазаря, мои последние игрушки, одежду, которая мне стала мала, оленя, которого Нина подарила мне на Рождество, и даже «коробочку для печалей» — мою божью коровку; я везде её искала, но так и не нашла. Мне удалось спасти только мою книгу «Красный и Золотой, - потому что Нина по инстинкту успела её спрятать. Нину, которую я, возможно, больше никогда не увижу…

— Ты слышала? — настаивает Броколи. Можешь вставать. Всё кончено.

Всё кончено, я знаю. Я поняла это уже давно, Броколи. Мне тринадцать лет, а всё уже закончилось.

Я встану, позволю двум гориллам из Института перевоспитания увести меня. Все выглядят облегчёнными: психолог Рампонно убирает свои бумаги, мадам Шнайдер пожимает руку Боколини, она, похоже, торопится. Броколи не торопится и достаёт из маленькой жестяной коробки таблетку, какую-то мятную пастилку от стресса?

В этот момент хлопает дверь кабинета. Мы все оборачиваемся, как будто кто-то опоздал на урок.

Тяжелые шаги грохочут по паркету. Раздается голос, он взрывается в комнате, заставляя вибрировать окна, словно гром перед молнией.

— Ах, нет, я в это не верю!

Гром следует сразу за молнией — лазерный приказ, который я не оспариваю.

— Оставайся здесь, Фолетт. Ни слова не говори и садись.

Броколи выглядит так, будто он неправильно проглотил свою пастилку.

— Бе… Бенедикт? Я думал, вы…

— В декретном отпуске? — взрываешься ты. — Ну, видите ли, господин Боколини, я вернулась!

Мадам Шнайдер бросает на Броколи раздражённый взгляд, который означает но кто эта сумасшедшая, которая только что ворвалась сюда с таким огромным животом, что кажется, будто она вот-вот родит прямо на столе? Что это за беспорядок? Есть хоть кто-нибудь во главе «Прерии»?

Психолог ухмыляется под бородой. Очевидно, это самый смелый акт солидарности, на который он способен. Боколини понимает: если и есть момент, когда ему нужно проявить авторитет, то это сейчас или никогда.

— Вам здесь нечего делать, Бенедикт. Особенно в вашем состоянии.

— В моём состоянии вам лучше принести мне стул.

Никто не реагирует. Ты остаёшься стоять. Мне так даже больше нравится. В фильмах адвокаты не сидят, когда приступают к своей речи. Ты указываешь пальцем на Броколи, потом на мадам Шнайдер, потом на психолога, который, кажется, окаменел от твоего устремлённого в него указательного пальца.

— Вы хотите испортить жизнь этой девчонке, да?

Броколи, наверное, черпает знания из своего руководства по выживанию, чтобы справиться с кризисной ситуацией. Он произносит заученный наизусть текст.

— Пожалуйста, Бенедикт, без скандала. В любом случае, вы опоздали, решение уже принято. Единогласно. Мадемуазель Кроше не может остаться здесь. Особенно после…

Ты поворачиваешься ко мне.

— Фолетт, подожди меня в коридоре.

Никто не спорит, даже я. Когда я встаю, я вижу, как ты обеими руками прижимаешь свой большой живот. Я тихо выхожу и ещё тише закрываю за собой дверь. Что было дальше, я не слышу, но ты мне об этом рассказывала столько раз.

Мадам Шнайдер, похоже, в ярости; она смотрит на часы, чтобы ясно дать понять, что встреча закончена и что она сделала тебе одолжение, выслушав тебя.

— Полагаю, вы — Бенедикт, куратор Офелии Кроше. Вы должны были воспитывать её или, по крайней мере, присматривать за ней. Учитывая недавние события, я действительно не думаю, что вы находитесь в лучшем положении, чтобы…

Ты взрываешься, как никогда раньше. Мадам Шнайдер выглядит крошечной рядом с тобой.

— За что? За то, что защищаю жизнь девчонки? Я её знаю: если она попадёт в исправительное учреждение, её жизнь будет испорчена. Она бросит всё! Среди правонарушителей она обязательно сойдёт с пути. Ей всего тринадцать лет, чёрт возьми, тринадцать лет!

Мадам Шнайдер выглядит искренне потрясённой.

— Не будьте грубой…

—