одна, не спорить же с ней из-за неважных вещей! Немножечко жаль, что уже не Лиза – гуру для Ирки… Но что-то есть в этой ее по-детски нахальной теории.

3

Ася врывалась, как сухой ветер: сметало бумажные счета со столов, домработницу и няню в голубом передничке прибивало к стене гостиной, пятнистых длинноухих собак задувало под кресла и диваны. Асины краснокирпичные льняные широкие брюки, казалось, вспыхивали во всех комнатах одновременно. Лишь маленький Никитка бесстрашно бежал навстречу, нагнув голову, словно бодая этот ветер. Ася подхватывала сына на руки, быстро целовала, оборачиваясь:

– Договор на поставку в детскую больницу оформлен? Не подпишу без предоплаты!

Неслась дальше. Секретарь и управляющий ее новенькой, но уже крупной фирмы по разработке и производству обезболивающих препаратов замирали на пороге веранды. Дальше – сад, дальше запретная территория. У чахлых, несмотря на старания садовника, кустов форзиции с длинными ломкими ветвями Ася тормозила, переступая с ноги на ногу, фыркала:

– Так и чухаешься с утра?

В плетеном гамаке под скупой неверной тенью кустов – Максим, бывший Петрович. Борода, отросший животик, избыточно темный загар и выгоревшие шорты, несколько скомканных пивных жестянок на земле.

– Милая моя, ты закрываешь мне солнце.

– Диоген фигов! – плевалась Ася, но – время, время! – мчалась назад через анфиладу комнат и дальше, к работе, к жизни и прибыли, а Никитка спрашивал няню:

– Что такое диоген?

– Не знаю, козленок, – отвечала улыбчивая няня – по рождению филиппинка, – что-то из ваших русских сказок, наверное. Братик Иван приедет на каникулы из колледжа, спросишь у него. Только отца не беспокой, а то нам от хозяйки попадет.

Никитка смеялся и шел прямиком к отцу. Максим ненадолго пробуждался для сына, выпрастывал ноги из частой сетки гамака, опирался о землю, но няня уже забирала мальчика обедать или купаться в бассейне. Режим у Никитки был весьма строгим.

Расчетливое английское солнце выдавало Максиму, бывшему в России Петровичем, кредит последними вечерними лучами, полируя его трудоемкий ежедневный загар. Кольца креплений гамака скрипели то яростно, то лениво.

Дом под красной и остренькой крышей стоял у самой воды. Его белые стены так охотно впитывали солнце, что на них было тяжело смотреть: слепило глаза. Море звенело мелкими ракушками на берегу, сверкало и тоже утомляло взгляд. Узкая полоска светлого песка с мелкими плоскими, а еще длинными, закрученными спиралью ракушками между домом и морем раскалялась: не ступишь босой ногой. Разве под огромным зеленым зонтом, отбрасывающим нежную тень на плетеное кресло из ротанга и столик с ноутбуком. Солнце в Испании грешило расточительностью, а дождей не было вовсе.

– Максим Петрович опять вне сети, – пожаловалась вслух Ирина. – Ни с кем не хочет разговаривать. Наверное, вместе с официальным костюмом избавился и от себя прежнего. Надо было Максиму с нашим Гариком в Америку ехать: был бы ему и кабинет, и галстук. Бункер у Максима, да, вне сомнения! Интересно, бункер в Англии безопаснее бункера в Америке? Или в Австралии? Ладно, не слушай меня – глупости болтаю. С Гариком нынче тоже не поговоришь – занят по уши. Корпус посвященных у него, заседают, спорят, о чем только? Нет, правда, зря Максим откололся, что-то с ним не так… Не понимаю уже – что там у Гарри с Дашей: секта или всемирно-народное ополчение. Вроде бы собирались из Америки в Москву перебраться… Или уже переехали? Движения, передвижения…

Маленький буро-зеленый краб бежал по дуге тени от зонта, не переходя ее границу, у краба тоже были дела, он спешил. Важное бессмысленное дело: бежать по дуге, внутри тени, не выходя на свет. Ирина заметила краба, засмеялась, вытолкнула его ногой наружу, и краб так же деловито пополз к воде боком, осчастливленный новой целью.

– Сергей меня не замечает, как истинный философ, не удивлюсь, если не помнит, как зовут… С Асей-Дашей общаться и вовсе гиблое дело! Не любят меня жены!

Ирина посмотрелась в темный экран смартфона, как в зеркало: губы потрескались от соленого ветра, под глазами легкие тени, посеченные пряди волос заправлены за уши, а в целом потери невелики, не так уж она плохо выглядит, «сойдет для сельской местности», как они говорили давно, в иной, понятной, жизни.

– Рыжего никогда нет дома: деньги зарабатывает. В особо крупных размерах. Одна Лиза-Лиса у меня осталась. Не лиса уже, другой какой-то зверь. Подопытный, вероятно. Я теперь тоже подопытный зверек… Извини, маленький, это очень дурацкая шутка!

Ирина погладила себя по выпуклому животу круговым движением: посолонь – по солнцу.

– Лиза дочку оттуда привезла, из Куултык-Чика. Ася до сих пор ревнует, сомневается, не Максимова ли дочка. Дурочка Ася, она же видела эту девочку… Гарик наш как-то ляпнул при всех, как мысли мои подслушал, – это дочка древнего Бога. А Лиза его отбрила, дескать, боишься, что на алименты подам? Дашку аж перекосило, хотя она не ревнивая. У них с Гариком не получается ребенка завести, не беременеет Дашка… Ася третьим ребенком тоже не обзавелась, первые-то два у них появились до посвящения… Но двое сыновей, наверное, достаточно для семьи… Наверное, они не хотят больше… А у нас все будет хорошо, правда, малыш?

Знаешь, давным-давно у людей, говорят, был один язык. И понимали все друг друга лучше, чем сейчас. Так хорошо понимали, что взялись сообща за одно дело: башню строить. До неба почти достроили, но тут Бог вмешался: «О чем говорите? Одинаково говорите – одинаково думаете?» И всякому сунул в рот свой язык или наречие. И говорить стали всякий по-своему, и думать тоже. Вот так и кончилась дружба. Как у нас… Или рухнула у них башня, потому что неправильно рассчитали конструкцию, кто знает. Сейчас вон стены строят, но не сообща, а одни против других. Как думаешь, стены долго простоят? В древние же времена, когда общая башня обрушилась, люди не растерялись. Стали объединяться по схожим языкам-наречиям, появились у любой группы свои обряды, свои отличия и свои поэты. И границы свои. А нынче куда-то поэты пропали, нынче стихов не пишут. Странно, да? Вроде бы – пиши не хочу, на любом языке! Нет, им, оказывается, свой единственный был нужен, поэтам этим! На любом им неинтересно. Или не получается – на любом? Потребен свой собственный, уникальный? Это что же, значит, когда строили башню, поэтов еще не было? Появились лишь с разделением языков? А как же Библию написали? После башни? По памяти, через века? Если отбросить разницу языков, различаемся мы – так большей частью получается – внутри наций, даже