волну, пошел дальше. На следующий день, сказал он, его разведрота была брошена прямо на укрепрайон гитлеровцев. В самый ответственный момент боя Косуло встал и повел бойцов в атаку. Линия обороны противника была прорвана… Снова овации. Ведущий перехватил микрофон, поднял руку и, чеканя каждое слово, сообщил, что ЦК готовит ходатайство о присвоении Ивану Афанасьевичу звания Героя Советского Союза с вручением ему ордена Ленина и «Золотой Звезды». Волна аплодисментов стала прямо-таки сумасшедшей, кто-то замахал в воздухе букетом, кто-то засвистел от восторга.

И тут…

Никто не заметил, как на сцене появился Чернов. Ветеран словно материализовался из воздуха. Зал по инерции захлопал, но коротко, настороженно. На груди у Чернова сверкали медали и ордена. Он подошел к микрофону, посмотрел на Косуло, потом – в зал.

Максим, Валя и Илья перекинулись взглядами. Илья незаметно встал и, согнувшись, чтобы не мешать зрителям, отошел к двери выхода и встал рядом.

– Дорогие товарищи, – сказал Чернов. – В этот знаменательный день я приготовил нашему дорогому Ивану Афанасьевичу небольшой сюрприз. Сегодня здесь, в этом зале… – Он сделал паузу, оглядел первые ряды с высокими гостями, и продолжил: – В этом зале находится его сослуживец по разведроте 820-го стрелкового полка. Представляю: полный кавалер орденов Славы Алексей Петрович Смирнов!

Снова начались аплодисменты, но уже другие, сбивчивые. Зрители поддались на интригу, стали привставать, крутить головами. Каракулевая шапка с листочками в руках на чей-то немой вопрос пожала плечами и развела руки в стороны. Встреча пошла не по сценарию.

Захлопали живее. Ведущий снова завладел инициативой, повел рукой в сторону ступенек, показывая, где надо подниматься на сцену. Высокие киевские представители одобряюще кивали, такой нестандартный поворот им понравился, они его одобрили.

А Косуло вдруг застыл. Пальцы вцепились в стойку микрофона так, что побелели костяшки. Он не произносил ни звука. Стоял как гипсовая статуя. На лице застыла глупая улыбка, пустая и страшная.

По ступеням на сцену поднимался невысокий старичок с костылем. Сутулый, с узкими плечами. Он шагал осторожно, выверяя каждый шаг, и поднимал голову к яркому свету софитов и бликам объективов фотоаппаратов и телекамер. Зал чуть подался вперед, ловя каждое движение. Валя прикусила губу. Илья уже не смотрел на сцену, а на красную дорожку прохода, расчетливо, оценивая расстояние как спринтер перед стартом. Максим не шевелился. Только улыбки на его губах уже не было.

* * *

Шум стих, зал будто завис над пропастью. Алексей Петрович Смирнов подошел к микрофону, кивнул влево, вправо, поздоровался коротко.

– Простите, – сказал он негромко и спокойно. – Здесь произошло недоразумение. Этот наверняка достойный человек, – Смирнов посмотрел на Косуло, – никогда не служил в разведроте 820-го стрелкового полка. Я с этой ротой прошел всю Украину и всю Европу с первого дня войны до сорок пятого. Память меня не подводила никогда. Я помню фамилии всех моих сослуживцев. Почти все они погибли. Но живые подтвердят мои слова. Повторю: этот человек никогда с нами не служил.

Тишина стала звенящей. В первых рядах перестали шевелиться. Представитель ЦК опустил глаза в программу, пальцем нашел какую-то строчку, наклонил голову к помощнику. Тот кивнул, встал, пошел к кулисам. Первый секретарь горкома привстал с кресла, у него дернулась скула, он поднял два пальца, требуя к себе ведущего. Ведущий сделал вид, что не заметил, глаза держал на сцене.

Косуло глупо хихикнул. Подвинул плечом Смирнова, вцепился в стойку, потянулся губами к микрофону.

– Я был контужен трижды, – торопливо заговорил он. – Мог перепутать. Скорее всего, служил не в 820-м, а в 821-м. Или в 916-м. А может, и вовсе не в 701-й. Не помню.

По рядам покатился шепот, кто-то коротко фыркнул, кто-то ахнул и прикрыл рот ладонью. В первом ряду для гостей из Киева один из чиновников поднял бровь, другой потянулся за портфелем, отстегнул пряжку, достал записную книжку, что-то торопливо написал. Третий, самый рослый, сел жестче, сцепил пальцы, взгляда с сцены не убрал.

Чернов шагнул вперед, взял из руки Косуло микрофон так, словно это был вещдок.

– Зато я все помню, – сказал он тихо, и стало слышно, как кто-то в глубине зала кто-то откашлялся. – Белоруссия, тысяча девятьсот сорок второй год. Фашистская зондеркоманда по уничтожению деревень вместе с жителями. Я – один из жителей…

В гулкой тишине один из пионеров с барабаном выронил палочку, она глухо ударилась о паркет, но мальчик не наклонился за ней, боясь шелохнуться. Девочка с букетом спрятала лицо в цветах. Инга Хаимовна оглянулась на своих, приложила палец к губам, безмолвно требуя тишины, порядка и дисциплины, что бы ни случилось.

Первый секретарь наклонился к председателю исполкома, что-то шепнул, того подбросило, он уже поднял ладонь, привлекая внимание звукорежиссера, но тот застыл, глядя на Чернова.

Косуло стоял у стойки, улыбка на его лице уже превратилась в гримасу. Он смотрел куда-то на свет, не моргая. В третьем ряду какая-то женщина вполголоса произнесла: «Товарищи, что происходит?», но рядом на нее зашикали, попросили «тише».

Туманский в последнем ряду слегка повернул голову к выходу, встретился взглядом с Микитовичем. Подполковник подошел к Туманскому, наклонил голову. «За кулисами следи», – шепнул Максим. Начальник отдела кивнул и вышел. Валя сидела прямо, смотрела на сцену так, будто держала в руках скальпель, готовый к применению.

Чернов не отводил взгляда от зрителей. Выжидал, пока не стихнут последние шорохи.

Глава 59. Вопросы из зала

– Я скажу просто. Без бумажек. Меня зовут Глеб Чернов. Я вижу этого человека второй раз в жизни, но помню его очень хорошо. Только раньше звали его не Иван Афанасьевич, а Тарас Игоревич. Тогда, в сорок втором, я еще мальчишкой был, подростком. Белоруссия. Деревня. Пришла зондеркоманда, та самая, что сжигала деревни вместе с людьми. И среди этой команды ходил он. Перед тем как браться за свое дело, надевал резиновый фартук. За это его у нас и прозвали Фартуком.

Гул прошел по рядам. Кто-то поднялся, тут же сел.

– Я видел, как он стрелял. Видел, как он резал. Не расскажу деталей, это нельзя слышать детям, но вы и так меня поняли. И это лицо я запомнил, потому что у страха память звериная. Годы спустя я думал, что его судили и расстреляли. Война закончилась, я демобилизовался, стал жить дальше. Но вот случайно открываю центральную газету, а там фотография. Он. Только зовут иначе. И уже герой. Журналист в своей статье пишет, что оборонял, наступал, освобождал…

Из первых рядов донесся голос:

– А почему вы решили, что это один и тот же человек?

– Потому что я не только эту фотографию видел. Я работал в Историческом музее, имел доступ к архивам. Пошел рыться в документах. Нашел уголовное дело Тараса Игоревича Косуло. Лето сорок первого. Сдался в плен, сразу подписал