— Оживить? Какое меткое определение, — поглаживая кулеврину задумчиво проговорил инженер. — Именно оживить, да. Для этого нужны порох и свинец. Потом необходимо проверить диаметр по всей длине, изготовить форму для отливки пуль, ложе, определить вес заряда, прицельную дальность, кучность… Неделя, может быть, две. И ещё мне нужны помощники. Три человека. Но это только начало. Я думаю… — Дюпон сложил руки на груди и обхватил подбородок пальцами, ну прям «Мыслитель» Родена. — Если мастер Лушар не нарушил параметры кокилей, то калибр стволов должен быть равнозначным. Это хорошо. Затрат будет меньше, а урон равный…

Он заговорил о чём-то своём. Слушать мне это было не интересно, я только подумал: затратное, однако, предприятие — собственная артиллерия. Надеюсь, никогда об этом не пожалею.

Я прошёлся по лагерю, заглянул к Сельме. Без работы лекарка не сидела никогда, всё время что-то толкла, смешивала, разливала, собирала по округе травы, драла с деревьев кору. Для себя не просила ничего, лишь иногда брат Стефан покупал у маркитантов специи, масло, ткань. Её лекарства спасли многих, во всяком случае, от заражения крови не умер никто. Отец Томмазо не зря сохранил ей жизнь. Вверять здоровье псов в холёные и недешёвые руки средневековых докторов я остерегался. В памяти сохранились университетские дискуссии будущих врачей. Я присутствовал на них чисто из любознательности, и теперь это отчасти пригодилось. Толкование многих болезней сводилось к нарушению баланса четырёх главных жидкостях в теле человека: чёрной желчи, жёлтой желчи, флегмы и крови, и в зависимости от диагноза какие-то из этих жидкостей надо было удалять из чрева с помощью диеты или кровопускания. Во время лечения больных я не присутствовал и слава богу, потому что из врачебных палат доносились такие крики, что в теле стыли все виды тех самых человеческих жидкостей.

— Господин, гости, — предупредил меня Хруст.

Я ждал каких-то подвижек со стороны Нанси или из лагеря дю Валя, но гости пожаловали из Ливердена. И всего-то двое верховых. Они ехали шагом, демонстрируя спокойствие и полной безразличие к расположившимся вдоль реки наёмникам. Одеты просто, вооружены мечами, у одного цепь цехового мастера на груди, но будь я проклят, если он представитель какого-либо цеха. Цепь нужна ему для прикрытия своих истинных качеств. Пусть люди думают, что он купец или ремесленник, а на самом деле…

— Ты капитан псов? — не сходя с коня спросил обладатель цепи. Он выглядел старше спутника. Из-под серого берета выбивались длинные седые волосы, на лице чёрные с проседью усы, переходящие в узкую бородку; такие в равной мере носят как бюргеры, так и рыцари. Но точно не французы. Да и лёгкий акцент выдавал жителя Священной Римской империи. Так что никаких сомнений не оставалось — немец.

Я пожал плечами:

— Капитан? Хм… С чего ты так решил?

— Молодой, рыжий, наглый.

— А-а-а… Ну тогда я.

Он нарочито медленно огляделся, остановил взгляд на повозках и кивнул в их сторону:

— Это моё.

— Уверен?

Он снова кивнул:

— Уверен.

— Тогда забирай.

Хруст подался ко мне:

— Господин…

Я ткнул его локтем: захлопнись.

Немец принялся накручивать поводья на пальцы, словно это могло помочь ему лучше держаться в седле. Но посадка здесь не причём. Он злился, хотя на лице не дрогнул ни единый мускул, а поводья всего лишь помогали ему сбросить злость и напряжение. Выждав минуту, он проговорил:

— Ты взял не своё…

— Обменял, — уточнил я, и указал на пленных. — Обменял на тридцать девять жизней. Это хорошая сделка, не находишь?

— Мне плевать на эти жизни. Кто они? Жалкие ремесленники, рыночные торговцы. Цена им — гнилое яблоко. А то, что ты… обменял… это намного важнее.

— Д’Оссонвиль с самого начала заказывал стволы для тебя, — догадался я. — А дю Валь… Погоди… Дю Валь тоже хотел купить стволы, а д’Оссонвиль его отговаривал. И, похоже, отговорил. Привёл аргументы, о которых я не знаю.

Немец перестал мотать поводья и посмотрел мне в глаза.

— Ты слишком умный. Слишком. Скажу прямо: верни моё, и я забуду о тебе Вольгаст де Сенеген.

— А если не верну, то будешь помнить, — констатировал я.

— Буду. Но не долго. Если считаешь, что собачья голова на сюрко поможет тебе, то ошибаешься.

— Угрожаешь святой инквизиции?

— Ты не инквизиция, ты бастард из Реймса.

Он слишком много знал обо мне. Имя, допустим, узнать не сложно. Если под рукой есть сообразительный малый вроде Щенка и немножко серебра, то собрать поверхностную информацию не сложно, тем более имея такие яркие приметы, как собачья голова. Но он знает, что я из Реймса, а это уже на поверхности не найти. Тут нужно копать глубоко и долго. А судя по контексту, он копал серьёзно, возможно, докопался до Мартина, а уж тот охотно выложил обо мне всю подноготную.

— Договоримся так, — немец потянул поводья, разворачивая коня. — Утром подъедут мои люди и заберут кулеврины. Я не стану требовать с тебя деньги за издержки и потраченное время. Ты просто оплатишь труд мастера Лушара, можешь даже своими рабами, мне всё равно. И тогда мы больше никогда не встретимся.

Он ударил коня шпорами и галопом помчался обратно к Ливердену. Я смотрел ему в спину и ощущал в груди неприятный осадок, как будто сердце взяли, сжали, подержали и неохотно отпустили. Что-то похожее было, когда Жировик схватил меня у «Раздорки» и сунул нож к горлу. Но этот немец не воровской пахан, он выше. В поведении и словах чувствовалась дворянская спесь. Его воспитывали в замке, а может и при дворе аристократа.

— Жан, — окликнул я Дюпона, — знаешь его?

— Впервые вижу.

— Хруст?

Сержант задумчиво тёр подбородок.

— Не скажу точно, господин, но это кто-то из немецких баронов.

Я понял, что он имел ввиду. «Барон» в данном случае не титул, а профессия. В позднем средневековье так называли немецких риттеров, устанавливавших вдоль дорог незаконные заставы для сбора пошлин, похищавших людей с целью выкупа, грабивших торговые караваны. Не брезговали они и нападениями на небольшие городки и деревни. В период ослабления централизованной власти, во время войн и эпидемий это сходило им с рук. В качестве базы для набегов они использовали родовые замки. Чтобы взять такой приступом, надо собирать армию, а тратить на это время и средства мог только крупный феодал вроде короля или герцога. Но